Сыскал он древний дуб, на котором любили дочки ужиного князя сидеть да свои дивные волосы расчесывать, и затаился подле него. Целых два дня из травы носу не смел высунуть, чтоб не спугнуть красавиц. Слушал внимательно да на ус мотал, как кожу присвоить. Выведал. Дождался, покуда девицам искупаться захочется — всем ведь ведомо, как ужи плавать любят. Подкараулил, когда ужалки свои кожи поскидывают, ухватил ближнюю — да затаился.
Тут ворона говорящая прилетела, сказала, что ужалок к себе князь требует. И немедля.
Кинулись девицы за своими кожами. Одели — да ужихами по мху к батьке поспешили. Только одна из них никак своей кожи сыскать не могла. Крутилась, вертелась, под каждый камешек заглянула, каждую травинку отогнула — нет одежи чешуйчатой. А тут Лютовер из своего укрытия вышел и кожей пред носом девичьим трясет. Вот, мол, я ее нашел, стало быть, теперича ты моя. Откроешь скарбы, верну одежу. Кинулась Яромила ему в ноги, взмолилась. Рассказала, что кроме украшений, что ей батька даровал, нет у нее боле богатства.
Но Лютоверу тех сокровищ мало оказалось. Ведал он, что покуда ужалка подле него будет — станет ему во всем везти. Вот и порешил не отдавать ей кожу, покуда не разживется так, как об том с детства мечтал. Привел ее к себе и зажил, как с женой. Покуда кожа у него — девица ему во всем подчиняется. А Лютовер, ежели Яромила его слушать перестанет, пригрозил спалить ее ужиное обличье. Вот и вынуждена несчастная с ним жить да перечить ему ни в чем не смеет.
Решился я тогда к Лютоверу пойти да потребовать у него, чтоб отпустил девицу.
Но он так разозлился, что пообещал, ежели кто на селе прознает про Яромилу, то наверняка змеиную кожу спалит. И тогда ужалка навсегда человеком останется. Не отступил я и попытался сам найти, где он шкуру спрятал. Но только ничего не вышло. Вот и решился я к Кукобе пойти. Ей и открывать ничего не пришлось — все уже ведала ведьмарка. Вот только извести охотника она отказалась.
Кузнец вздохнул и опустил голову — никак совестно ему было, что решился собственного брата забить.
Уразумела Милава, что дрогнуло сердце Щекаря да любовью к прекрасной деве прониклось. Вот только он куда благородней Лютовера оказался. И любил по-настоящему. Да ради любви на самое страшное пойти решился.
— Сказала, что тут ведьмовство бессильно — покуда ужалка с Лютовером, никакие чары ему не страшны. И убить его только человек может. Но я-то ведь сам супротив Лютовера и его силищи, что шавка супротив медведя.
