Ворожея

— Не стану ходить вокруг да около, — пожал он плечами. — Сердце мое не желает в то веровать. Девицей ты мне показалась доброй. Да только староста я, потому и должен на поводу не у сердца, а у разума идти. Тем паче все сказывает против тебя.

— Значится, по-вашему, я — ведьмарка. И в деревню явилась, дабы вас со свету сжить, — обреченным шепотом заключила ворожея. — Поди и приговор вынесли?

— Не надобно так, Милава, — Череда уже протянул руку, чтобы дотронутся до девичьего плеча, но остановился. Она и ухом не повела.

 — Для приговора рано. Во всем разобраться следует. Я ведь не палач какой-нибудь, я для порядку, для справедливости приставлен. Коли выяснится, что мы ошибаемся, так сами в ноги тебе падем да прощения просить станем. Ну, а коли ты виновница… — староста прочистил горло. — Давай начистоту. Не зря ж сказывают: лучшая подмога утопающему — он сам. Я тебя спрашивать стану, а ты не юли, как на духу отвечай. Авось тогда все иначе повернется.

— Что ж, спрашивай, дядька Череда.

— Зачем ты в деревню явилась? — староста испытующе, словно не смея моргнуть, уставился на ворожею.

Та очей не отвела, но с ответом замешкалась. Не привыкла Милава что-либо кроме правды молвить. Но тут… Коли сознается, что пришла бабкин черный дар наследовать, так ее сразу вместе с Кукобой и порешат. Не готов люд к таким откровениям, не уразумеет. Но и ложь тяжким валуном навалится на сердце. Видать, придется середину-наполовину говорить.

— Об том, почтенный староста, я тебе прежде сказывала. Явилась мне во сне бабка, открылась, что помирает.

Вот я и пришла с ней проститься.

На миг в очах старосты точно догадка вспыхнула, но он кивнул и задал новый вопрос:

— А к разодранному обозу какую причастность имеешь?

— Что ты, дядька Череда! — в испуге округлила темные очи девица. — О том страшном горе я только нынче поутру от селян и услыхала.

— А где ж ты была тем часом?

— В лесу была, травки целебные, что в купальскую ночь особой силой наливаются, собирала.

— А встречал ли тебя кто-либо в лесу?

Милава потупила взор.

В памяти всплыли образы кузнеца-волколака, ведьмарок на метлах, молодца да девицы светловолосой. А еще Ружи, что в сердцах весь род любого-предателя прокляла. Вот только дозволено ли ей о чужих страстях кому-либо сказывать? Смутно предстала и женская фигура с зелеными глазами, что Милаву по голове ударила да папарать-цвет отобрала.

— Дай мне слово, дядька, что не пойдут слухи по деревне после того, как я тебе кое-что открою.