Ворожея

 — А как Алесь твой?

— Ему лучше, — радостно поделился доброй вестью Череда, — намного лучше. Уже в себя пришел.

— Как Милава? — округлила очи вдовица, — она ж вроде в яме томится.

— Так. Да только лекарит она, видать, знатно. В разных болезнях да травах разбирается. Вот Рафал у нее совета и спросил. Она и поведала, как Алеся в чувства вернуть.

— Правда? — подивилась Домна. — Поди, напрасно ее ведьмаркой сделали да все беды на нее повесили.

— И мне так сдается.

— Значится, теперича ты ее отпустишь?

Череда затеребил каштановый ус:

— Покуда Цвет не очухается да не поведает, что с обозом приключилось, придется ей в яме посидеть.

Домна понимающе кивнула:

— Мы с Гедкой тоже в лес пойдем Ружу искать. Он у меня в такие дебри лазил, где даже Лютоверу бывать не случалось.

— Добре. Только будьте осторожны. А мы с мужиками к обозу подадимся.

Стайка ребятишек, старший из которых не встретил и одиннадцатой весны, по обычаю собралась в пролеске, подле Ласкавны, и о чем-то щебетала. Дети давно облюбовали полянку, что от темного леса кустами малины отделялась, нечистиков отгоняя, да и с дороги не сразу видна была.

Тут они гуляли, делились тайнами и, если приходилось, от хлестких прутьев родителей хоронились.

— А вы ведьмарку видели? — спросил Бойко, самый старший.

— Кукобу, что ль?! — хмыкнул мальчик с копной нечесаных пепельных волос. — Я даже видел, как она зелье из жаб варила!

— Да какая Кукоба! Я говорю про ее внучку Милаву! — Бойко обвел ребят многозначительным взором, дожидаясь, пока стихнут шепотки, а рты да очи раскроются от страха и интереса, поманил к себе.

 — Слыхивал я от братца, что она цельный обоз сгубила. Всех людей и лошадей в караване на Купалье перегрызла!

— Не может быть! — пискнули дети. Каждый из них готов был уже броситься наутек да затаиться в складках мамкиной юбки иль за печкой схорониться, однако любопытство не дозволяло, прочно прилепив дитячьи лапти.

— Точно вам говорю! — Бойко постарался придать голосу таинственности, будто через его рот сами боги Навья вещали.

 — А еще сказывают, что она на Алеся порчу наслала — и нынче он, покрытый язвами и нарывами, у себя в хате помирает!

— Алесь? — схватилась за голову Олянка-семилетка и заплакала. Всем на деревне было ведомо, что девчушка сколько себя помнила на этом свете, столько замуж за сына старосты и собиралась.

— Не плачь! — сказал ей мальчуган с пепельными власами. — Я слыхал, что ежели ведьмарка помрет, то порча, которую она наслала, силу потеряет.