Ворожея

 — Мы тут поспели малость по душам поговорить. Бабка ее покинуть хату не способна — слишком измождена. А что, ежели Милава у бабки?

— Очень даже может быть, — покрутил ус староста.

— Нет, — отрезал Череда. — Нынче ночь. Кукоба… Нельзя к ней. Поутру заглянем. Эх, Милава, Милава. Своим побегом она ведь только хуже сделала. Люд ведь теперича ей ни за что не поверит. Ты возвращайся к себе в хату и даже носа до утра оттуда не показывай. Не вздумай, слышишь, Вит, даже не вздумай к Кукобе соваться и по лесу бродить! Люду ничего покуда говорить не станем.

Авось сразу не приметят.

Мельник опустил голову и молча направился к своей избе.

Череда, провожая его взглядом, решил, что, может, оно и к лучшему, что Милава сбежала. Только бы больше не показывалась. Добре хоть, Рафал с ней поспел словом перекинуться да выяснить, как неведомую хворь лечить, ежели вдруг снова у кого обнаружится. Но лучше, конечно, чтобы боги не дозволили больше странной сыпи возвратиться да и вовсе новых бед не допустили.

В раздумьях староста и не заметил, как очутился подле своего крыльца. А там уже топталась пухлая девица крохотного росту с опухшим от слез ликом да дрожащими руками.

— Что случилось? — вот те на, не успел в хату вернуться… Неужто новая напасть?

— Говорила я: все это Милава. Ее рук дело! — невесть откуда взялась Услада.

Вот тут точно плотину прорвало — завыла девка.

— Что такое? Иль у самой чего болит? — не разгадал странного поведения староста. Кто их, этих баб, разберет?

— Не поможет Рафал, — приобняла девицу Услада.

 — Сам с таким же недугом слег — не добудиться.

— Ишь ты… — староста с круглыми очами, точно ночное светило в полнолуние, так и осел на ступеньку. Гостья завыла пуще прежнего.

Милава тихонько отклоняла ветви, что мешали двигаться. Сразу за ней ступала Воста. Алесь, держась чуть поодаль, замыкал шествие. Ворожея в который раз возвращалась к мыслям о черном даре. А что, ежели не справится она? Кто ведает, чем бабкины силы ее соблазнять станут.

Авось не устоит? Ну а ежели с иной стороны поглядеть — деваться некуда. И бабка мучается, и селяне разом с ней. Нет, пора положить конец этому. Ей бы только после до своей хаты на болоте добраться. А там она как-нибудь научится черное наследие в себе удерживать.

Чем меньше оставалось до бабкиной избы, тем труднее становилось идти, точно черное наследие уже подчиняло ее своей воле. Неожиданно черный горб словно вырос из-под земли.