Гениальный план! Соглашайся! Надю уколем часиков в двенадцать — проспит как миленькая. И поедем ко мне выразительно, чтобы соседи приметили. Недельку так помелькаем, потом ты один пару раз придешь, своим ключом в замке поковыряешься, внутрь войдешь… Если дней за двадцать не сработает — я этому Андрею сама позвоню, скажу, что ты из-за границы возвратился.
— Я подумаю, посоветуюсь, — воспрянувший было Кирилл снова насторожился.
В этом замечательном построении была неважная для Марины брешь. Если его найдут военные ребята по неизвестно чьему заданию, что они, спрашивается, с ним сделают? А если это не Аленины, а Наденькины родственники? Если кто-то все-таки ищет девочку?
— Эти порвут заживо, зубами загрызут — я бы сам загрыз, — прошептал доктор Зернов.
"
"Ему стало очень-очень страшно. Маринин план возможен при одном условии — бесследное исчезновение Надюши, то есть полная утилизация. Но чтобы вот так, от страху проститься с почти готовым экземпляром? Не показав Светлане, не доказав ей, что идея необычной цирковой труппы работоспособна? Что он — мастер, великий пластический хирург, работающий по уникальной авторской методике?! Потратив больше года на подготовку, заново начинать поиски подходящего места, подходящего ребенка, ассистентки? Хотя подходящий ребенок Петька у него на примете есть.
И ассистентка, кажется, играет на его поле, и пустующих домов в Подмосковье навалом.
Марина верно оценила волну смятения, пробежавшую по лицу Зернова. Сверху, из больничной палаты, донесся протяжный звук, похожий и на детский плач, и на щенячье скуление, — Надя проснулась.
Нужно отвязать ее от кровати, осмотреть и сводить в туалет. «Выгулять» вверх-вниз по лестнице, чтобы размять ноги, тепло одеть и открыть окно — суррогатная прогулка. Потом покормить, дать кубики или конструктор.
За тревожной беседой незаметно пролетела ночь, светает… Днем Марине на работу в обычную поликлинику — она оставалась там на полставки, сама не зная, зачем… Давно собиралась бросить — Кирилл платил хорошо. Держала привычка, возможность пребывать в образе невинной овечки и наблюдать старых дур и дураков, за копейки копающихся в чужих челюстях.
Ей, как медсестре, к счастью, не часто приходилось заглядывать в нездоровые рты и вдыхать утробный смрад плохо чищенных зубных протезов. Было в этом глубочайшем презрении к пациентам нечто будоражащее ее специфическое самосознание. А скрывать презрение и ненависть она наловчилась виртуозно. Так, что никто не мог бы заподозрить ее в двуличии.
