Восхождение язычника 4

Среди людей я заметил плачущую Ласку, одну, без Мироша.

— Ласка, а где Мирош? Отчего я его не вижу? — взял я девушку за руки. Она же, взглянув на меня, зарыдала пуще прежнего.

Видимо, ответа от нее я не дождусь. Передав плачущую девчонку Гостивиту, я поспешил в Устку к прадеду. Он за ними присматривал, должен знать, да и сообщить ему надо, что отбываю в свой городишко.

Зайдя на подворье к прадеду, застал его за столом, медленно смакующего кашу.

— Здрав будь, прадедушка, — поздоровался я и отвесил поясной поклон.

— Хех, — улыбнулся он в бороду. — И ты здрав будь, внучок, садись рассказывай, хотя я и так наслышан о твоих делах, вон сколько народу вернул из полону.

— Это да, — кивнул я.

— Отец твой вернулся из похода, — меж тем начал рассказывать Рознег. — Живой.

— Это хорошо, только я навестить его не смогу, сегодня убываю уже, хотел, чтобы ты Купава позвал.

— Собственного отца некогда проведать? Али спешишь куда? — с ехидцей спросил прадед.

— Спешу, деда, спешу. Зорен сказывал, что князь наш Богуслав на полян идти собрался, мстить за смерть отца, людей созывает.

— О как. Не слышал о том еще, хотя покуда до нас дойдет, — махнул рукой прадед. — То дело доброе, полянам хвост накрутить, а то много себе позволять стали, но о том я тебе сказывал уже.

На это я лишь кивнул.

— Мирослава, Мирослава, — заорал дед в сторону.

— Чего? — отозвалась та из ближайшего сарая и выглянула оттуда.

— Скажи Квазу, пусть бежит до Вострика, у него на подворье Купава живет, и передаст тому, чтобы собирался, не мешкая, и сюда шел, его Яромир ждет.

— Сейчас, — ответила Мирослава и отправилась в глубь подворья, выкрикивая Кваза, а через минуту молодой парнишка бегом убежал с поручением.

— Деда-а? — протянул я. — А где Мирош, что-то я его не увидел среди людей, и Ласка вся заплаканная была.

Прадед нахмурился и ответил не сразу, голос его был тяжел:

— К богам ушел, нету его более.

— Вот так, жить не хотел, два раза топиться в воде пытался. Его Ласка и люди вытаскивали. Я с ним не раз говорил, не хотел он жить, не держала его земля больше. Это он там умирать не хотел, в полоне, на глазах тех, кто его обкорнал, на одном упрямстве тянул. На воле да на родной земле решил умереть. Я его и отпустил к богам лично, а после требы принес, чтобы у него было хорошее посмертие. Боги их приняли, — все тем же тяжелым голосом произнес прадед.