Вместо того чтобы стать зараженным сосудом в лоне воинов, оружием для проникновения Омеги в Братство, сукин сын стал оружием, обратившимся против своего создателя. Зло буквально спроектировало свое уничтожение… и, вспоминая все случаи, когда их пути пересекались, Омега задумывался, а мог ли он в принципе оградить себя от создания Разрушителя. Казалось, этот человек сам вышел на него, а не наоборот…
— Брось эти пустые мечтания, — пробормотал он.
Собравшись с силами, Омега заставил свое тело и ненадежные ноги объединить усилия, чтобы поднять его в вертикаль.
А потом он снова зашагал вперед.
Он — бессмертный.
Он никогда ни за что не умрет.
Он — бессмертный. Он никогда не умрет…
Омега выговаривал слова в такт каждому шагу, как метроном, хотя отросток ноги утомлял его еще сильнее. И какое-то время спустя — может, прошел год — блеск чего-то яркого привлек внимание Зла. Остановив себя, Омега осознал, что оказался в своих покоях для сна, и здесь над мраморным стендом посреди пустого пространства серебряный и очень острый кинжал висел в воздухе, балансируя на острие.
Да, подумал Омега. За этим я пришел сюда. Сейчас я вспомнил.
Перенося себя к оружию, он мысленно пожелал, чтобы мантия исчезла… а когда не смог проделать даже такой простой магический трюк, Омега поднял дрожащие руки к завязкам у горла. Он так давно не делал ничего физически, что с трудом затеребил узел, который ранее завязал усилием мысли.
Омега не хотел обращать внимание на неумелые, бесполезные действия десяти его пальцев.
Так или иначе, ему удалось обнажиться.
Он вытянул руку, чтобы призвать лезвие. Когда оружие отказалось подчиняться, ему пришлось протянуть руку и взять рукоять, игнорирующую его волю. Он сжал руку на знакомом эфесе, но кинжал казался тяжелым как скала.
Опустив голову, Омега посмотрел на свои половые органы. Как и остальные части его «тела», они были лишь функционирующей «ширмой», протезом с физиологическими жидкостями, который служил его целям, когда это было нужно, а потом иллюзия исчезала за ненадобностью.
Используя последние крупицы своей силы, он собрал в ладони свои яйца и член. В голове мелькнула мысль, что они были теплыми и тяжелыми.
Кинжал снова блеснул, когда Омега поднес его к тому, что свисало с бедер.
— Я не закончусь… — выдохнул он хрипло. — Никогда мне не будет конца.
Но, даже сделав это заявление, мелькнула мысль, что он лжет себе. И ложь эта — жалкая.
Он не хотел конца.
