Он прыгнул на нее с такой кошачьей быстротой и ловкостью, что она, пусть этого и ждала, едва не попалась. Схватилась за ручку кухонной двери, приоткрыла на щель, в которую смогла проскользнуть, и помчалась по коридору к парадной двери так же быстро, как двадцать семь лет спустя будет убегать от миссис Керш. За ее спиной Эл Марш врезался в дверь, вновь захлопнул ее, по центру появилась трещина.
– НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ, БЕВВИ! – проорал он, распахивая дверь и бросаясь за ней.
Парадную дверь закрыли на задвижку: Беверли вошла в квартиру через черный ход.
Ее руки тряслись. Одной она пыталась открыть задвижку, другой понапрасну дергала ручку. За спиной вновь заорал отец; звериным
(снять штаны с потаскушки)
криком. Наконец она повернула барашек задвижки, и парадная дверь распахнулась.
Горячий воздух ходил взад-вперед по горлу. Беверли обернулась и увидела, что отец совсем рядом, тянется к ней, улыбаясь и корча рожи, с торчащими изо рта лошадиными желтоватыми зубами.
Беверли проскочила через сетчатую дверь и почувствовала, как его пальцы скользнули по ее блузке, ни за что не зацепившись.
Она слетела со ступенек, потеряла равновесие, распласталась на бетонной дорожке, ободрав оба колена.
– НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ, БЕВВИ, ПОКА Я РЕМНЕМ НЕ СПУСТИЛ С ТЕБЯ ШКУРУ!
Он сошел по ступенькам, а она поднялась, с дырками на обеих штанинах,
(снимай штаны)
из коленок сочилась кровь, обнажившиеся нервные окончания пели: «Вперед, Христово воинство». Беверли оглянулась – он уже надвигался на нее, Эл Марш, уборщик и техник-смотритель, неприметный мужчина, одетый в брюки цвета хаки и рубашку того же цвета с двумя нагрудными, с клапанами, карманами, кольцо с ключами цепочкой крепилось к его ремню, волосы развевались.
Но в глазах его не было, не было того Эла Марша, который тер ей спинку и бил в живот (а делал он и то и другое, потому что она его тревожила, очень тревожила), не было того Эла Марша, который однажды попытался заплести ей, семилетней, косичку (получилось хуже некуда, но потом они смеялись на пару, глядя в зеркало на торчащие во все стороны волосы), который по воскресеньям готовил потрясающий гоголь-моголь с корицей, гораздо вкуснее того, что продавали за четвертак в «Кафе-мороженом» Дерри, не было фигуры-отца, мужского начала в ее жизни, образа, лишенного всякой сексуальной примеси.
Все это в глазах отсутствовало напрочь. Она видела в них только жажду убийства. Она видела в них Оно.
Беверли побежала. Побежала от Оно.
