Восстание

У крыльца черного двора, убирая за свиньями, уныло бродил денщик и работник капитана военнопленный австриец.

Перед креслом Бызова, на маленьком столике, стоял медный самовар. Самовар выбрасывал острую струю пара и клокотал. Бызов прихлебывал из блюдечка чай и то заглядывал в подшивку приказов, то посматривал на плац.

Больше всех других военных занятий Бызов интересовался верховой ездой.

Двенадцать конных разведчиков ежедневно в час чаепития кружились на манеже против дома капитана. Фейерверкер с длинным бичом в руках подбадривал худоконных лошадей, только что попавших в армию и еще не обученных манежной премудрости.

Бызов вытягивал шею, чтобы разглядеть, довернуты ли у солдат носки, прижаты ли к корпусу локти и не сутулятся ли всадники на рыси.

— Фейерверкер! Чего они у тебя, как коровы на заборах? — кричал он, придавая лихости всадникам. — Распустили, стервецы, поводья, скорежились в три дуги к чертовой матери… Собери коней! Крепче шенкеля! Рысью, да маленькой — почти шагом, марш-марш!.

Фейерверкер хлопал бичом, лошади приподнимали головы, а Бызов, успокоенный и умиротворенный, снова принимался за чай.

Кроме любви к копией езде, Бызов ни в чем больше не проявлял рвения к службе и командовал батареей в сущности фельдфебель Староус. Ему командир батареи поручил и все административные дела и воспитание солдат.

Староус принадлежал к той породе сверхсрочных фельдфебелей-«службистов», которые на всю жизнь основным своим ремеслом избирали военную службу и покидали ее разве что соблазнившись доходной службой в полиции.

Войну Староус провел в тылу — в запасных дивизионах, где готовились для фронта маршевые батареи. Он понаторел в делах административных, знал наизусть провиантские и приварочные раскладки, вызубрил от корки до корки устав внутренней службы и среди начальства слыл фельдфебелем старой школы, человеком, понимающим в службе толк, на которого вполне можно было положиться.

Главным для солдата Староус считал выправку и лихой воинский вид. Он любил пройтись вдоль фронта выстроившейся в пешем строю батареи, когда начищенные солдатские сапоги горели черным огнем, а сами солдаты «ели начальство глазами».

3-я, «наполеоновская», батарея не радовала Староуса — у солдат не было начищенных сапог, не было даже шаровар. Это настолько сердило и угнетало старого фельдфебеля, что никто из «наполеонов» никогда не видал на лице его улыбки.