Восстание

Лишнее это…

— Мать никогда не лишняя, — говорит Василий.

Перрон. Женский плач, сопение локомотива и визг растворяемых в теплушках дверей…

Мать обнимает Никиту, а за ним и Василия.

Паровоз пыхтит, напрягая силы, и пускает из-под колес густые клубы пара. Все кругом застилает туманом. И вдруг исчезают и станция, и перрон, и поселок, будто уже не минуты, а недели бежит, подрагивая на рельсах, красногвардейский вагон…

Никиту тряхнуло, и койка его накренилась. Он открыл глаза. Вагона не было.

Через неприметную раньше дыру в нависшем потолке пробивался солнечный луч и дрожащим светлым пятном ложился на стенку повозки.

Санитарная линейка стукнула колесами, словно перекатившись через канаву, и остановилась. В то же мгновение Никита услышал шелест травы и шаги.

— Шибко растрясло? — спросил санитар, отогнув край брезента.

— Нет. Я, кажется, задремал… А наши где?

— Вперед ушли. Оловянную-то, видать, уже взяли. Тихо кругом.

Прямо перед собой, под нависшим краем брезента, Никита увидел реку.

Воздух над ней был прозрачным и таким же голубым, каким он бывает в раннюю весеннюю пору после первого дождя, а за рекой, на горизонте, в полумраке ненастья еще черным дымом клубились тяжелые облака, похожие на голые каменные горы.

«Не придет Василий, — подумал Никита. — Наши, наверное, уже далеко».

К вечеру Оловянная была взята Дальневосточным социалистическим отрядом Красной гвардии, и ночью санитарная линейка привезла раненого Нестерова на станцию.

Здесь еще дымились подожженные вагоны и на путях валялись трупы семеновских солдат. Их темные монгольские лица при лунном свете казались черными.

Кругом было тихо, так тихо, как бывает только после сражения, когда наступает утоляющая тишина, которую уставшие от грохота боя люди боятся потревожить и слушают так же жадно, как пьет холодную ключевую воду путник, истомленный долгим знойным днем.

Вместе с другими ранеными Нестерова поместили в санитарный поезд и отправили на запад.

Первые дни Никита лежал на подвесной койке в полузабытьи, ничего вокруг себя не видя и ничего не слыша, кроме размеренного стука колес под вагоном.

Рана загноилась, температура не спадала. Он лежал, закрыв глаза, стараясь ни о чем не думать, забыться сном, но не мог. Боль в ноге не стихала ни на минуту, а во время перевязок и ночами становилась невыносимой.