Восстание

Были тут и просвечивающие, точно из льда отлитые, грузди, бородатые, с седой бахромой, были соленые рыжики, черная рыбья икра, подернутая белизной, как запотевшая с морозу бутылка, ломтики редьки, залитые сметаной, пирожки, пузырчатые от горячего сала, испеченные в золе шафрановые яйца и много других яств, приготовленных умелой рукой Марфы Петровны.

Егор Матвеевич с удивлением поглядывал на жену, не догадываясь о причинах такого обильного угощения. А когда на столе появился изрубленный на куски и поджаренный с картошкой глухарь, только час назад врученный Марфе, Федотов не выдержал и, восхищенный проворством жены, воскликнул:

— Вот это, паря, да.

Марфа остановилась у стола, раскрасневшаяся от печного жара, а может быть, и от похвалы мужа. Со скрытой улыбкой она поглядывала то на Егора Матвеевича, то на Никиту и поджимала тонкие губы, стараясь соблюсти строгость, приличествующую ее возрасту. Оголенной по локоть рукой она взяла бутылку и налила в стаканы желтоватой водки, настоенной на какой-то лесной траве.

— Со здоровьицем, — сказала она, поднимая свой стакан, на донышке которого желтела водка. — Со здоровьицем. Чтобы больше у тебя, Никита, никакой хвори не было.

— Вот это да, вот это, паря, правильно, — загромыхал, поднимаясь с табурета, Егор Матвеевич. — Ай да Марфа Петровна, что затеяла…

Он в два глотка выпил свой стакан и так густо крякнул, точно с кем аукался в лесу.

Марфа Петровна морщилась и концом фартука насухо вытирала сомкнутые губы, будто боялась, как бы оставшаяся на губах водка не попала ненароком в рот.

Никита, часто моргая, с удивлением глядел на свою суровую хозяйку и тыкал вилкой в скользящий по тарелке груздь, но все не мог подцепить его.

— Спасибо, Марфа Петровна, спасибо вам…

Ему стало весело и просто, как в родной семье.

Егор Матвеевич разошелся вовсю. Он снова наполнил стаканы, но, видимо, тесновато было ему в небольшом кругу домашних, хотелось расширить этот круг, пригласить кого-нибудь из соседей, чтобы и они повеселились на пирушке в честь выздоровления Никиты.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну и выглянул на улицу. Однако стоило только Егору Матвеевичу высунуть голову в раскрытые створки окна, как брови его сердито нахмурились и улыбка сбежала с лица. Толкнув стол, он с такой стремительностью отпрянул от окна, словно увидел на улице что-то такое, чего ему никогда и во сне не мерещилось.

— Сдурел, что ли? — вскрикнула тетка Марфа и ухватилась руками за покачнувшийся стол.