Восстание

Сейчас народом можно править не убеждением, а только кнутом и штыком. В современных условиях другого выхода нет…

Колчак перебил Гайду.

— Диктатура! — Вы говорите, диктатура… — с внезапной горячностью сказал он. — Я не разделяю вашей точки зрения. Для диктатуры нужно прежде всего крупное военное национальное имя, которому верил бы офицерский корпус, верила бы вся армия, которое бы она знала. Национальное крупное имя, — повторил Колчак, пытливо взглянув на Гайду, и заговорил громче, будто перед ним был не один чешский генерал, а по крайней мере сорок молодых офицеров, которым он старался разъяснить сущность военной диктатуры.

 — Только при таких условиях диктатура возможна. Диктатура есть военное управление, и она базируется в конце концов всецело на вооруженной силе. Если этой вооруженной силы нет, то и диктатуру создать нельзя…

Гайда поднялся из-за чайного столика и, выпятив вперед угловатый подбородок, смотрел на адмирала, ловя каждое его слово.

Колчак заметил пристальный взгляд Гайды и вдруг прервал свою речь.

Хрустнув пальцами, он потер одну о другую как бы сразу озябшие руки, прошагал из угла в угол салон-вагона и снова остановился у окна.

— Конечно, это дело будущего, — сказал Гайда, пытаясь возобновить разговор. — Сейчас нет крупного военного русского имени, но оно будет… Его можно создать…

Колчак глядел в окно и молчал.

— Однако, ваше превосходительство, я не совсем понимаю, почему вы отождествляете власть диктатора и власть главнокомандующего? — спросил Гайда после недолгой паузы.

Колчак быстро повернул голову.

— Разве не могут работать вместе, работать рука об руку, диктатор и верный ему главнокомандующий? — сказал Гайда.

Колчак поднял бровь, расправил на лбу морщины и вдруг улыбнулся.

— Да, если у них будут одни цели и одни стремления…

— Конечно, — поспешно сказал Гайда. — Конечно, только так… Но без военного диктатора нам не разбить большевиков и не закончить поход в Москве…

— До Москвы далеко, — проговорил Колчак и снова нахмурился.

 — Нам еще здесь, в Сибири, предстоит много хлопот, предстоит нелегкая борьба. Большевизм… Нужно его отсечь от народа и уничтожить. Большевизм…

Паровоз дал гудок, и салон-вагон, подрагивая, стал замедлять ход.

Гайда посмотрел в окно.

Толпа березок с поредевшей золотой листвой двигалась навстречу поезду. Среди березок там и тут багровели осинки. Кончился лес, и на буро-зеленых холмах замелькали домики пригородных дач.

— Сейчас станция Иркутск, — сказал Гайда.