Возлюбленная герцога

Но всего этого недостаточно. Он не хотел, чтобы ему просто разрешили быть рядом. Прикасаться к ней. Целовать ее. Он хотел, чтобы она тоже этого хотела с тем же мучительным, всепоглощающим желанием, с каким этого хотел он.

А это значило – позволить ей выбрать его. Прийти к нему. Взять его.

И он ушел – вместо того, чтобы заключить ее в объятия и держать так, пока она не уступит ему.

«Приходи ко мне, когда поймешь».

Он раздраженно зарычал, пытаясь отогнать воспоминания.

– Ты, черт бы тебя подрал, заслужил это, – пробормотал он себе под нос, повернулся и посмотрел в зеркало, освещенное множеством свечей, зажженных вокруг, чтобы как следует рассмотреть повреждения, полученные днем.

Не развернись он так круто, занялась бы она его ранами? Вопрос возник при воспоминании о тонких пальцах у него на груди – вот они скользят вниз, по ребрам, и делают это нежнее, стоит ему резко втянуть в себя воздух от боли. Первый признак того, что она сочувствует ему.

Как будто ее прикосновения могут причинить ему боль.

Даже когда она наказывала его на боксерском ринге, даже когда он принимал удары ее кулаков, он все равно наслаждался ее прикосновениями.

Годом раньше это откровение могло бы его сломать.

Она была жива, и если он прав, она хотела его, поэтому он рискнул и позволил ей хотеть, оставил ее там, в Гардене, и вернулся в свой дом в Мейфэре, попытавшись незаметно проскользнуть через кухню. Попытка провалилась. Едва увидев его разбитое лицо, кухарка пронзительно завопила, призывая О’Клэра.

Тот мгновенно превратился в наседку и начал настаивать, чтобы они вызвали доктора, Скотленд-Ярд и брата – как оказалось, священника.

Убедив дворецкого, что он, конечно, в синяках, но у него ничего не сломано, никакого преступления не совершилось и никакого предсмертного соборования не требуется, Эван попросил приготовить ванну, принести бутылку виски и корзинку бинтов.

Он от души полежал в ванне, как следует приложился к бутылке и только потом приступил к третьему делу, морщась, пока рассматривал синяки, испещрявшие тело.

Было темно, обрабатывать раны в полутьме оказалось не так уж удобно, но он не собирался просить О’Клэра принести еще свечей – дворецкий мог бы опять удариться в панику. Так что Эван довольствовался тем, что имел, – зеркалом и дюжиной огоньков пламени, отбрасывавших тени на его торс, пока он осторожно ощупывал ребра.

Он не думал, что ему требуется хирург, но болело основательно, несмотря на выпитый скотч.