Возлюбленная герцога

Она нежным, безупречным движением подтянула его ближе к себе так, что их губы оказались на расстоянии волоска – словно сомневалась, стоит ли окончательно сокращать разрыв.

– Я ведь велела тебе не возвращаться.

Она не ответила. Просто начала действовать.

Он вернулся ради нее.

Не должно иметь значения, почему он вернулся или как изменился и изменился ли вообще. И не должно иметь значения, что когда он ее целует, она теряет способность мыслить здраво.

Но он не целовал ее. Это она его поцеловала.

И от низкого рокота наслаждения в его горле она ощутила такой же восторг в себе, подпитывающий уже разгорающееся пламя.

Она перевязывала его, и это делало ее неистовой, заставляя буквально вибрировать от желания, особенно когда она почувствовала, как дрожат и напрягаются его мускулы от ее прикосновений, как ускоряется дыхание – как хищника, готового к прыжку. Но он сдерживался. Ради нее.

И когда она его поцеловала, это его освободило. Он повернулся, схватил ее, поднял, усадил на колени, руки его нырнули ей под пальто, скользнули вверх, к грудям, заключенным в несколько слоев шелка, жаждущих его прикосновений.

Неужели он всегда так искусно целовался? Неужели всегда мог угадать мысли женщины? Или же он провел два десятка лет, готовясь поцеловать Грейс так, чтобы она забыла, где и с кем находится, забыла о всех разумных причинах, почему ей ни в коем случае нельзя с ним целоваться?

Ничего невозможного в этом нет, думала она, отвечая на его поцелуй с такой же страстью.

«Всего один, – врала она самой себе.

 – Только один этот, и больше никогда».

Она прижалась крепче, желая, чтобы поцелуй длился вечно, и он застонал, на этот раз не от наслаждения, от боли.

Услышав это, она отпрянула и всмотрелась в его лицо, дыша быстро, словно только что забралась на стену.

Его нижняя губа сильно распухла, и она тотчас же нежно прикоснулась к ней. Погладила ссадину, затем пробежала пальцами по носу, тоже распухшему и болезненному, затем по скулам.

– Ты целую вечность будешь весь сине-черный.

Тебе от них досталось, да еще как.

– Мне плевать, – ответил он, проводя руками по ее плечам, и снова притянул к себе. – Иди сюда, поцелуй меня.

Она уже хотела повиноваться и ему, и своему желанию, но вместо этого потянулась, чтобы взять со столика мешочек. Он подхватил ее ладонями под ягодицы, когда она невольно прижалась к его стальной плоти, большой и невозможно теплой даже сквозь брюки.

– М-м-м… – застонал он, когда она села и взглянула на него.