***То, из-за чего я кардинально переменил свою жизнь, то, ради чего я несколько месяцев впахивал как проклятый в новой для себя области деятельности, то, что не давало мне спокойно спать в течение почти года — случилось как-то буднично. Несколько подписей, деньги с моего счета исчезли вообще в одну секунду — фьють, и их нет. И вместо денег у нас — точнее, у меня — на руках мировое соглашение. Батин билет на свободу.
Мы обменялись рукопожатиями с адвокатом, он сказал что-то приличествующее случаю — что очень рад такому успешному завершению дела и все в таком духе.
И вот мы отцом остались вдвоем, на улице, под еще по-летнему жарким августовским солнцем. И отец меня обнял.
Вот так я и знал. Что без этого никак не обойдется.
Батя крепко обнимал меня, неровно дышал и молчал.
Молчал и я. Но отца тоже обнял в ответ. А сам парадоксально думал о том, что было бы, если бы моя чудо-банда меня не выручила. Ну, вот пошел бы я на поклон к Аде. А отец? Надо было бы ему сказать, откуда деньги? Он вообще в курсе, что Ада вернулась? Что она пыталась принять участие в наших делах? Едва я задал себе эти вопросы, как ответ стал мне очевиден.
Нет. Конечно, нет. Отец ничего не знает.
И это, наверное, неправильно.
Он же любил ее. Я вот прямо сейчас это понял. Любил. Она — не знаю, а он любил.
И ведь они жили сколько-то времени вместе. Разговаривали, обнимались, целовались, делили постель. Меня же как-то зачали. Потому что между ними что-то было.
А потом Ада девять месяцев ходила со мной внутри. А потом носила меня на руках.
Кормила грудью. А, может, и нет — этого я не знал. Но все равно…
История моего появления на свет, история моих родителей вдруг повернулась ко мне каким-то другим боком, подсветилась какими-то новыми красками. Впрочем, я же раньше старался о ней не думать.
А теперь не мог не думать. Из-за того, что вчера произошло у нас с Лесей. Из-за моих мыслей. Из-за ее поступков и слов.
Не мог не думать. И не мог не примерять нашу с Леськой историю — к родителям. Что у них пошло не так? Что сломалось? Может, там и нечему было ломаться? Я теперь хотел это узнать.
Или не хотел?
Не знаю!
Отец разжал руки.
— Спасибо тебе, Егор. Ты самый лучший на свете сын.
А батя молодец, держится. Глаза немного блестят, но в целом — вид примерно такой, как тогда, когда мне диплом выдавали. То есть — чрезвычайно сияющий.
Я не стал ничего говорить. У меня почему-то, во-первых, слов не нашлось. А во-вторых, я все никак не мог отделаться от мыслей об Аде.
