— На сцену приглашается Евгения Барышникова, — торжественно объявил ведущий, и Скату показалось, что голос у него стал более значительным, как будто он серьезно выделял Джен среди остальных исполнителей. — Песня «Журавли»!
Заиграла чувственная музыка, и на сердце стало теплее.
* * *— Прошли границу! — выглянув в салон, с улыбкой объявил командир воздушного судна и показал большой палец. — Поздравляю, мужчины! С возвращением! Спасибо вам!
У КВС было жесткое лицо со шрамом через левую щеку, от глаза до подбородка.
Он не знал, кого везет и что они совершили, но прекрасно понимал: сидящие перед ним смертельно уставшие, простецкие на вид парни — настоящие герои.
— Спасибо тебе, брат, чистая работа! — «Кинжалисты» зааплодировали в ответ.
Они впервые видели этого мужчину с волевым лицом, в потертой летной кожаной куртке, но тоже понимали — если бы он не дал согласия на этот рискованный полет, если бы с ювелирной точностью не принял их на борт, то судьба всей группы могла быть совершенно другой.
Командир и его экипаж тоже были героями. Но в их кругах не принято употреблять громкие и высокопарные слова, не принято долго благодарить друг друга. Дверь в пилотскую кабину захлопнулась.
Оказавшиеся в родном воздушном пространстве, «кинжалисты» перевели дух, владевшее ими напряжение постепенно ослабевало. Все испытали радость облегчения, хотя в бочке меда отчетливо чувствовался привкус дегтя — у каждого в глубине души шевелилась мысль: «А как там Скат?»
Каждый против своей воли представлял себя на его месте: он один, за спиной никого нет, и удерживать наступающего врага уже не надо.
Но ничего другого ему не остается… Только черная тоска и безысходность…
Однако Скат не тосковал и не думал, что за спиной у него никого нет. Из «Шарпа» лилась очаровавшая его когда-то песня, нежная, как поцелуй феи, и сладкая, как турецкий рахат-лукум. Музыка и голос были не в пример богаче тех, которые тогда мог воспроизвести его старенький проигрыватель.
