Возвращение в «Кресты»

Сам понимаешь – после таких побоев многие в себя не приходят, инвалидами становятся на всю жизнь! А у тебя все кости целы остались – мы ведь сразу рентген сделали. Вот уже и отходить стал понемногу. Еще через пару-тройку дежурств можно будет посмотреть, на кого же ты похож. Кого спасала, одним словом, – красавца или… или не красавца! – закончила она и засмеялась.

Она смеялась, а глаза ее смотрели на меня так печально. Вот этого Карабас не мог предусмотреть – женщины умеют говорить глазами.

Просто не всякий способен их понимать. А я способен. И пусть вслух она отрицает, что уже видела Константина Разина, да и не только видела, между нами говоря… Но глаза ее говорят совсем другое, и это меня обнадежило.

Да, господа Муха, Карабас и Живицкий, – тут вы не додумались. Нужно было надеть на глаза дамочке повязку или черные очки! Многое было в этом взгляде, в том числе и страх, что она выдаст случайно тайну… Тайну следствия! И жалость к бедняге, которого снова подмяла под себя бездушная государственная машина по явной указке человека, далекого от государства и его интересов.

Жалость – Ницше утверждал, что жалость оскорбляет! Но иногда она так нужна. И Ницше закончил жизнь в психушке, к которой настойчиво подталкивают меня мусора и мнимые доброжелатели."

"А главное – в этом взгляде была любовь! Да, да, она смотрела на меня так, как смотрит влюбленная женщина, а это многое меняет.

Ради любви человек способен на многое. На многие безумства. Записывать Ольгу в активные союзники было пока рано, но это был единственный человек здесь, который дал мне некоторую надежду. Да, я поступил с ней не слишком благородно и у нее есть повод ненавидеть меня. Но еще больше она должна была ненавидеть тех, кто вынудил ее когда-то меня предать!

– В общем, выздоравливай! Я к тебе позже еще зайду! – махнула Ольга рукой и вышла из палаты.

Я проводил ее глазами и только тут заметил, что в больничной камере тихо, только муха жужжит где-то, бьется о стекло. Я хотел оглянуться, чтобы понять причину внезапно наступившей тишины. Но Ворсистый уже все разъяснил с присущей ему по жизни непосредственностью:

– Ну ты, блин, даешь, – пораженно произнес он.