Возвращение в «Кресты»

– С такой покоцанной харей, и так с полтыка тетку охмурить! Или я, в натуре, че-то пропустил, или ты какой-то прямо донжуан, фиг тебя знает! Казанова! Чтобы наша Ольга Владимировна вот так вот запросто с кем-то здесь свистела о том о сем? Не было такого ни разу! Вот братва не даст соврать – верно? А тут прямо – ну светская беседа!

Теперь я понял, отчего все в палате замерло на время. Потому что все, затаив дыхание, прислушивались к моему разговору с Ольгой.

В моей разбитой голове на какое-то мгновение шевельнулась мысль, что все это уже было однажды.

Точно так же или почти так же. Все повторяется по два раза. Скучно. Для того, видимо, и бьют периодически, чтобы не скучно было! «Мы постараемся сделать ваше пребывание в нашем следственном изоляторе максимально разнообразным и увлекательным!»

– Э-э, донжуан, твою мать, да ты засыпаешь… – услышал я далекий голос Ворсистого. – Ну, спи…

До конца Ольгиного дежурства я продрых без сновидений. Провалился в густую бархатистую темноту.

Время от времени я из нее выпадал: меня кормили, делали перевязку, провожали до параши. Как бы плохо ни было, как бы тяжело ни давался каждый такой поход, я не позволял себе расслабляться настолько, чтобы позволить подсовывать под себя судно. Это было моим последним рубежом, за который отступать нельзя. Знал, если это позволю (себе прежде всего!), – сломаюсь и тогда надолго потеряю возможность активно сопротивляться. Чему бы то ни было и кому бы то ни было!

Во время этих недолгих возвращений из душных объятий сна в реальность рядом со мной оказывались разные медсестры.

И я понимал, что смены меняются.

Остальные сестры были не то чтобы все старые и страшные… Просто непривлекательные. Все как на подбор. Непонятно даже, как Ольга оказалась среди них. Хотя нет, это-то как раз понятно. Специально ко мне и приставлена.

Одним словом, так прошло дней десять или около того. Постепенно то ли снотворного стали колоть меньше, то ли я сам набрался сил.

Периоды бодрствования стали более продолжительными, и я уже не вырубался сразу после «отправления естественных надобностей». В разговорах, правда, особенного участия не принимал. Темы, вокруг которых они крутились, меня не особенно занимали. Против воли меня тоже никто в разговоры не втягивал. Я был все еще в худшем состоянии, чем любой из моих соседей, это всем им было ясно. Даже болтливый Ворсистый проявил неожиданное понимание.