Но всё равно кажется знакомой.
— Тогда из других твоих. Из тех, кого ты убил. Может, дочь одной из твоих целей, которую ты прикончил за деньги?
— Аранви, иди к гарху под хвост со своим ядом.
— Разве это яд? Суровая правда жизни наёмного убийцы.
— А ты сам не ищешь в толпе детей убитых тобой в Алых Пиках?
Пока они вяло переругивались, Рейка, Кирт, Гавал и Амма устроились в заведении напротив и чуть наискось, что для нашего восприятия было, считай, на расстоянии вытянутой руки. У них было весело: четверо парней наперебой шутили и развлекали Рейку, то и дело заставляя её улыбаться и смеяться.
Кирт и Амма расположились за соседним столом и не вмешивались. Впрочем, я ведь и оставлял их для того, чтобы они стали Рейке охраной и опорой, а не чем-то большим.
Рейка засмеялась очередной шутке, понятной только своим. Я же поморщился, раздражённый.
Седой хмыкнул:
— Что-то рядом с твоей Рейкой слишком много парней, молодой глава.
— О, ты решил отлить своего яда даже главе? — изумился Пересмешник.
"
"Я в сторону Седого и глазом не повёл. Умник. Да и решил уже всё и без его замечаний. Нет, я не буду туда входить и устраивать сцену соединения, мешая чужому разговору. Да и начну не с Рейки. Чего мешать, когда ей так весело?
Повернул голову к помощнику магистра:
— Позови сюда Амму. От лица магистра.
— Понял, уважаемый гость, — кивнул помощник и сделал шаг к раздвижной ширме.
Но в этот миг лопнула чашка в руке у Пересмешника, а затем он прохрипел:
— Амма? Её зовут Амма?
Седой радостно спросил:
— С чего это стало вдруг важно? Всё же из твоих? Вспомнил?
Пересмешник не ответил, одним движением отшвырнув в сторону стол.
Через миг он уже был через два кабинета от нас, на полпути к лестнице, снеся с пути ширму входа. Я только и успел, что обернуться к нему и вбить в его печать новый символ Древних.
Стоять.
Это даже не замедлило его бега.
Стоять! Вбил я в печать второй цвет, и тут же добавил третий. СТОЯТЬ!
Пересмешник замер, хрипя, на середине шага, рыкнул, опуская ногу, поднял вторую, отрывая её от пола под яростную пульсацию печати.
Я стиснул зубы и едва ли не одним мысленным мазком преобразовал его трёхцветную печать, сминая и перекраивая её в новую печать, печать, сформированную по сектантскому образцу — через отдельные кольца условия, пусть и пустые. Занято было только одно, единственным уцелевшим после трансформации символом-приказом «замри», но этого хватило, чтобы, наконец, превратить Пересмешника в статую.
