Врач от бога

Ответа не последовало. Я позвала снова, пытаясь открыть дверь. Мне было неудобно это делать, потому что толкать приходилось от себя и кверху, под ногами скрипело разбитое стекло, а ноги скользили по мокрой траве. Наконец, мне удалось распахнуть дверь наружу, оставалось только вылезти через открывшийся проход. Для этого пришлось подтягиваться на руках, одновременно упираясь в переднее сиденье носком туфли. Усевшись верхом на перевернутом «Додже», я сквозь дождь вглядывалась в серую от затянувших небо туч «белую» ночь в поисках «Хаммера».

Завесу дождя прорезал свет единственной уцелевшей фары нашего автомобиля. К счастью, я понимала, что не смогла бы не заметить яркого света фар огромного внедорожника, а потому вздохнула с облегчением и прямо почувствовала, как раздвигается моя грудная клетка и расправляются ребра, до сих пор сжатые в комок от едва сдерживаемого страха. Съехав с мокрого бока машины, я оказалась на траве. Ощущение твердой почвы под ногами окончательно привело меня в чувство. Теперь мне стало холодно, дождь заливал за воротник и хлестал по щекам, а туфли мгновенно наполнились водой, каблуками проваливаясь в рыхлую почву.

– Андрей Эдуардович! – снова позвала я, пробираясь к переднему сиденью, держась за автомобиль.

Лицкявичус был там, вися на ремнях безопасности, как небрежно брошенная кукловодом марионетка. Страх вернулся ко мне в ту самую минуту, когда я увидела, что воротник его светлой рубашки стал бурым. Я осторожно тронула его за плечо, а потом тихонько взяла за подбородок и попыталась повернуть залитое кровью лицо к свету.

В этот момент его глаза распахнулись. Обычно ярко-голубые, сейчас они были черными, как вода в Бермудском треугольнике.

– Что… слу… чилось? – прохрипел он, с трудом ворочая языком, как будто ему мешал набившийся в рот песок.

Я и сама не представляла, что можно почувствовать такое облегчение просто от одного голоса человека!

– Мы перевернулись, Андрей Эдуардович! – быстро заговорила я. – Но все нормально, сейчас я вас освобожу.

Вы можете подержаться за что-нибудь, чтобы не свалиться вниз, когда я расстегну ремень?

Он с явным трудом подвигал руками и принялся шарить ими в воздухе, ища, за что бы ухватиться.

– Давайте! – проговорил он.

Я отстегнула ремень и почувствовала, как тело Лицкявичуса напряглось и выгнулось в попытке удержаться на руках. Я, как могла в таком неудобном положении, поддержала его и потянула на себя, помогая подтянуться к двери.