Время стрелять

Ну не люблю я, когда в мое дежурство кто-нибудь умирает, особенно на праздники: тут тебе и Восьмое марта, и покойник! Ну неприятно как-то, правда?

— Да уж куда неприятней! — усач сочувственно покачал головой. — Ладненько, сеструшка, пойду я займусь своим делом, а вам своим не буду мешать заниматься.

— Конечно-конечно, — согласилась медсестра и захрустела лекарственной упаковкой.

Ремнев постоял перед палатой номер пять, прислушиваясь, не исходит ли изнутри каких-либо звуков, и внимательно принюхался.

Нет, ничего настораживающего: ни движения, ни запаха. Корней вошел внутрь блока, остановился в тамбуре, закрыл дверь и вновь насторожился. Кажется, все спокойно. Ремнев приоткрыл дверь в палату и заглянул внутрь. На кровати лежал мужчина. И это был Виктор Сучетоков. Он был соединен несколькими шлангами с капельницами и реанимационной аппаратурой. В этих соединениях состояла его основная, не очень крепкая связь с жизнью.

Корней подошел к кровати и склонился над неподвижным и безучастным телом Носорога, расширил ноздри, втягивая запах, исходящий от небритого мужчины.

Приоткрытый рот Ремнева стал наполняться тягучей соленой слюной, он приблизил свое лицо к лицу лежащего, коснулся языком крупной шишки на лбу, похожей на картофелину, испытал обычное в таких случаях, но каждый раз все более пронзительное чувство головокружения, граничащее с обмороком, лизнул языком открытый глаз Сучетокова, неожиданно широко раскрыл рот, оскалив мелкие зубы, захватил глаз губами и начал делать всасывающие движения, с каждым из них вызволяя глазное яблоко из определенного ей природой места. Виктор Казимирович, а точнее, его тело издало звук, похожий на скрежет тормозов, причем звук этот шел не из горла, а откуда-то из живота лежащего Носорога. Корней учуял новый запах — запах живой крови.

«Ну вот, поди ж ты, никак у нас не приживаются все эти молодежные направления, а к нам их все внедряют и внедряют, — заключил Весовой, рассматривая прохожих.

 — Это же или самому надо быть психически больным или умственно отсталым человеком, или иметь злое намерение кого-то другого привести в такое никчемное состояние!»

Станислав продолжал сурово наблюдать за ватагой эпатажно одетых подростков, сидевших вшестером на скамье, рассчитанной максимум на трех человек. Молодежь расположилась по двое — один восседал на коленях другого, причем не всякий смог бы тут, по мнению Весового, разобраться, «ху из ху».