В конверт обязательно вкладывал фотографии – Марек на фоне Стены Плача, возле Масличной горы, у Иерусалимских ворот, у развалин монастырей и остатков акведуков, у храма Гроба Господня, на Виа Деларозо, последнем пути Господа. У старой синагоги, на кладбище, на фоне моря, в кафешке в старом квартале с перемазанным хумусом ртом. Марек с чашкой кофе и восточными сладостями, Марек с кальяном, Марек с огромным манго в руке. На арабском рынке, в музеях, в обнимку с рыжим Йосиком на фоне каких-то полей.
Анна вглядывалась в его лицо.
Он выглядел абсолютно счастливым, и у нее щемило сердце. Нет, она за него была счастлива! Как здорово, что он отправился в путешествие! Но еще она понимала – это все, к ней он не вернется. У него начиналась новая жизнь.
«Какая же я эгоистка! – ругала себя Анна. – Разве не этого я добивалась? Разве не я мечтала остаться одной? А сейчас? Почему я несчастна? Как гнусно устроен человек! Расстраивается, видя чужое счастье! А он, дурачок, считает меня почти святой! Да уж, куда там, святая… Нет, я не завидую ему! Я просто очень скучаю».
* * *Ужинать не хотелось, хотя времени было навалом. После отъезда Анны отель казался Мареку пустым и неприветливым. И очень хотелось домой…
Он любил свой большой и красивый дом в Герцлии, лужайку перед домом, кусты бугенвиллей у забора, закрывающие улицу. Инжирное и кумкватовое деревья, высокий платан, дающий густую тень в жаркие дни – а уж их-то хватало с избытком. Бассейн, гриль, мраморный столик, удобные плетеные кресла. Горшки с цветами, любовно посаженными женой.
"
"Он любил свой район, район благополучных и небедных людей – врачей, адвокатов, бизнесменов. Их окружали интеллигентные и тихие соседи, с которыми было приятно поболтать и пригласить на кофе или на барбекю.
Ему нравился вид с балкона второго этажа – еще бы! Вид был на море! И каждый раз у него замирало сердце, когда он смотрел на эту невозможную, невероятную красоту. Каждый раз она потрясала, и привыкнуть к ней было невозможно.
Ему нравился город, в котором он жил. Ему нравилась страна, ставшая его домом.
Он мог покритиковать ее, как же – и восточные неторопливость и разгильдяйство, и, что говорить, довольно паршивый сервис. Многое раздражало. Но он гордился этой страной и не чувствовал себя гостем – здесь он был дома. И никто здесь не мог сказать ему «убирайся, это не твоя земля». Никто и никогда не сможет огородить его улицу и назвать это гетто. И никто не сможет заставить нашить желтую звезду Давида на его пиджак. Никто. И никогда.
