Все дьяволы здесь

Перед ними стояла еда и выпивка. Празднование в разгаре.

А позади Гиммлера, положив тонкую руку на плечо нацистского лидера, стоял молодой человек со знакомой улыбкой и смотрел прямо в камеру.

У Армана закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Эту самую руку он сжимал ребенком. Сжимал ее сегодня утром в больнице.

Стивен. Невероятно молодой. Счастливый. Участвующий в развлечении. Участвующий в шутке.

Арман узнал фреску за его спиной.

Фотография была сделана в отеле «Лютеция», после того как в нем разместился парижский штаб абвера – нацистского контрразведывательного органа.

За этим самым столом Гамаш сидел вместе со Стивеном. Ел мороженое ребенком, потягивал виски взрослым. Может быть, те же самые напитки, из тех же бокалов, на том же стуле, что и это существо.

– После войны Горовиц, отвечая на вопросы, заявлял, что устроился работать в «Лютецию», чтобы шпионить за немцами и передавать информацию своим товарищам в Сопротивлении, – сказала Фонтен.

– Это имеет смысл, – сказал Арман, пытаясь восстановить равновесие.

На фотографии Стивен был в форме, но не абверовской и вообще не немецкой. Это была накрахмаленная форма официанта «Лютеции».

– Как вам должно быть известно, месье, именно это говорили все коллаборанты.

– И именно это делали участники Сопротивления. Как иначе добывать информацию, если только не устроиться прислуживать нацистам? А Стивен, будучи немцем, был в идеальном положении с точки зрения получения информации. Он говорил правду. Человек, которого я знаю, не стал бы делать то, о чем вы говорите.

– Помогать нацистам? Он был одним из них.

– Он был немцем. Это громадная разница.

– Согласна. Я хотела сказать, что он вырос в доме, где поддерживали нацистскую партию. Его родственники были членами этой партии. Старшими офицерами. Они арестовывали мужчин, женщин, детей и отправляли их в концлагеря. В лагеря смерти, которые создал, – она ткнула пальцем в изображение Гиммлера, – этот человек.

– И поэтому Стивен бежал во Францию и сражался с нацистами, – сказал Арман, снова возвышая голос, перед тем как перейти почти на шепот.

Даже ему самому показалось, что он говорит как расстроенный ребенок, который настаивает на чем-то, что не может быть правдой.

– Возможно, вы правы, – признала Фонтен. – По месье Горовицу провели расследование. Союзники решили, что с его идеальным немецким и французским и поверхностным английским он будет полезнее им на свободе, чем в тюрьме.