Все лгут

Мама закричала, раздался скрежет сминаемого металла – он был похож на долгое мычание. Посыпались стекла. Шоколадные конфетки и осколки разбитых окон заплясали по салону.

А потом наступила темнота.

* * *Разумеется, папа не обвинял меня в смерти мамы и Сильви. Да и зачем бы ему это делать, это же был несчастный случай?

Сотни, а может быть, тысячи раз он повторял:

– Это не твоя вина, Ясмин.

Он месяцами твердил эти слова как мантру. Он так старался, чтобы это отложилось у меня в голове, что, очевидно, сам в это поверил.

О нашем несчастье он был готов рассказывать всем, кто хотел услышать его рассказ.

– Бедняжка Ясмин, – говорил папа. – Это не ее вина.

Единственной, кто ему не верил, была я сама. Я, повинная в смерти собственной матери и младшей сестры и не заслуживавшая жизни. Я сидела в своей комнате и отказывалась выходить. Забила на школу, не хотела видеть друзей.

Поэтому мы и переехали в Швецию. Папа решился на это ради меня – он оставил свою жизнь, свою работу, свою страну ради меня.

Разве я когда-нибудь смогла бы компенсировать ему все это?"

"А папа продолжал приносить себя в жертву: взять хотя бы Марию, например.

Я знаю, что бесила ее, что она считала меня безответственным подростком, которого следует держать в ежовых рукавицах. Я даже несколько раз слышала, как она говорила об этом с папой. Но папа всегда стоял за меня горой и не уступал ее требованиям.

– Ей и так досталось, – говорил он. – Она нуждаться в любовь, а не муштра.

И как же я поступила с его доверием?

Оказалась его недостойна.

Я была недостойна той жизни, которую он дал мне и которой я до сих пор живу. Это мне нужно было умереть на том шоссе, это мне нужно было лежать поперек тех санок. Это надо мной должны были сомкнуться холодные черные воды.

48

Мария потянулась за пакетом молока, налила немного в кофе и глянула в окно:

– Сегодня будет хорошая погода.

Снаружи светило блеклое декабрьское солнце. Мороз немного ослабил натиск, с крыши капало, и лужайка была вся в грязи. Под лучами солнца повсюду сверкали лужи.

– Тебе больно? – спросил Винсент, во все глаза уставившись на мой распухший рот.

Я провела рукой по шву и покачала головой.

– Все заживет, – с улыбкой сказала Мария. – Но тебе нужно побыть в покое, с сотрясением мозга шутить нельзя.

Мне показалось, что Мария и вправду говорит искренне, что она желает мне добра, и на секунду я устыдилась, поскольку так и не смогла заставить себя ее полюбить.

Папа смотрел на меня, не говоря ни слова.