Я не верил, ненавидел вообще такие моменты, когда кто-то за кого-то очень сильно впрягается. И в большей степени это было гаденько: женщина взрослее, мудрее и какой-то микроб на прогулке.
Да ну тьфу ты, блин!
И поэтому по записям с камер наблюдения было видно только то, что я, как бешеный, снёс эти чёртовы ворота, влетел в дом, ну а внутри камер не было, и там моя память жестоко сбоила.
49.
Альберт:
К Алёне хотел очень сильно.
Хотел к Алёне приехать, в ноги упасть. И ведь вот какая судьба, наверное злодейка, что я сидел, ныл о том, что Алёна не может передо мной на коленях стоять, а сейчас готов был сам эти колени в кровь разбить, только чтобы…
Нет, не простила.
Не боялась.
Не боялась, не страдала, а лучше забыла.
Но забыть тут разве что лоботомия поможет.
Я тяжело вздохнул.
Принесли мой кофе, который ударил по мозгам с мощностью ядерной боеголовки.
В груди резко все сдавило, это просто воспоминания так отдавались. Я понимал что не смогу ни позвонить Алёне, ни поговорить с ней, ни что-то попытаться объяснить, я даже не мог узнать у неё ничего и не от того, что она подаст на меня заявление об изнасиловании.
На это вообще плевать.
Бывали такие ситуации, когда лучше свои грехи смывать кровью, поэтому я не боялся правосудия, не боялся судебного разбирательства по этому поводу.
Я просто не мог.
Она мне говорила не о том, что посмеет поступить жестоко. Она говорила о том, что ей очень больно. Больно от того, что сделал я больно, от того, как я себя повёл.
Больно, от того, что я перешёл границу, разделяющую меня и чудовище.
В её глазах я теперь был чудовищем.
Хищным, злобным.
И что с этим делать я не представлял и в пьяном бреду все это время я искал мобильник, чтобы набрать её.
И. И что?
И просто услышать ее голос.
Голос, в котором я бы наверняка различил ноты недовольства, раздражительности, но это был бы живой, родной голос. А самое страшное, что в этом пьяном бреду я безумно боялся, что трубку поднимет Алёна и скажет, что я ошибся номером.
Я не представлял, что теперь делать.
Если Гордей в курсе, то Зина тем более.
И ладно, дети на меня будут смотреть как на ничтожество.
Я не мог вынести самого факта, что я посмел причинить Алёне зло. Я и так ей за последние полгода столько дерьма причинил, что мне самая прямая дорога на каторгу.
Мать, когда узнала, что разводимся с Аленкой что только не наговорила.
