И то, что в старости она одна окажется, и то, что упаси боже, с отцом что-то случится, а на меня никакой надежды, надежда всегда была только на Алёну.
А что я мог сказать?
Нет, давай я сейчас заведу гарем, рассажу их по разным комнатам в одном доме и будем все жить припеваючи. Зато вот у тебя будет надежда — Алёнка.
Мать просто манипулировала:
Я знал, что она с Алёной по-прежнему общается. Они бы и на день рождения Мити с отцом приехали, да только я старался их на летние месяцы отправлять на море.
НУ, в принципе, я и тёщу тоже отправлял на море.
Потому что это правильно, потому что они своё отпахали, отработали. И теперь о них надо только беспокоиться и заботиться. И то есть выходило, что я со всех сторон не прав.
Получалось так, что я для детей был ничтожеством, для Алёны был чудовищем для родителей с обоих сторон я был никем теперь.
И я буду врать, если начну рассказывать о том, что меня это не заботило и не затрагивало.
Затрагивало.
Мне хотелось вернуть все, как было раньше."
"Господи, мне даже тётка позвонила из Москвы, которая долго причитала о том, что так нехорошо, такая семья, и вдруг все разрушено.
А мать ещё язык за зубами держать не умела никогда, она сразу и про беременную Эллу рассказала тётке.
Короче, прополоскала меня как следует.
А тут еще и это.
Я не мог,- я действительно не мог.
Отбрасывал себя назад. И вот, когда я ехал к Алёне, я понимал, что я не мог желать её изнасиловать. Скорее всего, я надеялся на то, что я влечу, застану там этого сосунка и буду гонять его по всему участку, но я никак не рассчитывал на то, что Алёна будет одна, сонная, мягкая.
И которая постарается вместо того, чтобы поставить меня на место, уговорить, а я понимал, что у неё выхода другого не было. Сейчас, уже спустя время, я понимал, что она не могла поставить меня на место.
Ну что ты сделаешь со сто килограммовым мешком мышц?
И слава Богу она как-то все-таки извернулась и вырубила меня, хотя какая, к чертям, разница, если я сделать все успел?
Кофе так горчило, как будто бы я пил чернила.
И от этого в голове все чаще и чаще пульсировало.
Потянулся за стаканом с водой, хлебнул, смывая кофейную плёнку с языка.
Паршиво.
Настолько паршиво, что рука все равно потянулась к бутылке.
Я вспомнил о том, что Алёне бы это не понравилось. Вспомнил, что пока я пьяная и бездушная скотина, у меня вообще ни веры, ничего нет.
А здесь ещё секретарша заглянула, тряхнула русыми волосами, напряглась.
— Что? — Хрипло уточнил я, откидываясь на кресле.
