У него случился инсульт во сне. Ему было восемьдесят семь, за плечами у нас была длинная разношёрстная жизнь, в которой смешалось все и любовь, и отчаяние, и какая-то горечь, и много радости, романтики, нежности.
А я утром даже не поняла этого.
Как глупая сидела, пыталась перевернуть его на себя, чтобы он открыл глаза, гладила по щекам, повторяла:
— Альберт, пожалуйста, посмотри на меня, посмотри на меня.
И тогда, в день похорон, на пороге появилась Лена. Заплаканная, разбитая.
— Простите, я знаю, что я не должна к вам приезжать, но можно я с папой попрощаюсь? Пожалуйста, прошу, можно я с папой…
И не было в ней ничего от той другой женщины.
Были длинные светло-русые волосы.
ЕГО глаза.
Я стояла, смотрела на неё, плакала.
А потом я все-таки поняла, что прошло слишком много времени. Прошла целая жизнь. И это значит, что совсем не обязательно сохранять все тот же самый чёртов нейтралитет.
Это было наказанием Альберта, что он всю оставшуюся жизнь находился не со мной и не с ней, и он это наказание испил до дна.
Поэтому я шагнула вперёд, протянула дрожащую ладонь к Елене, она несмело дотронулась кончиками пальцев до моей руки.
— Заходи, родная, — тихо прошептала я, прижимая её к себе.
Но все это было потом, намного позже.
А сейчас были встречи, о которых мало кто знал, и это школьное пирожное, которое я пекла только для него.
Были скандалы, были смешные моменты, была какая-то упоительная радость.
Один раз даже был жуткий гром среди ясного неба, когда в шестнадцать лет Лена вдруг сказала, что поедет учиться в штаты, и тогда мне казалось то, что наш нейтралитет вот вот рухнет, потому что Альберт был так не в себе от злости, что, залетев ко мне в квартиру, взмахивал руками и рассказывал о том, какие эти молодые, безответственные.
Вот поедет она в эти штаты, её там обязательно изнасилуют, продадут в рабство и вообще, и вообще она маленькая!
Но она все-таки улетела в восемнадцать лет в Америку. И тогда мы словно впервые знакомые потихоньку с Альбертом начали сходиться ещё сильнее.
Он переехал ко мне. Смотрел на город с высоты многоэтажки, качал головой, возмущался, что нет его елей. А ели остались в проданном доме.
И в одну из безумно долгих ночей звучали самые важные слова.
— Я не достоин тебя, я не достоин даже этого времени, которое у нас сейчас есть.
Я путалась пальцами в его волосах и вдыхала его запах горячей, напитанной солнцем кожи, немного лимона и морской воды.
