Все сложно

— Саш… — Борис обнимает меня за плечи и с силой прижимает к себе, — Сашка… Ну, все! Ты чего? Все хорошо будет! Я тебе хоть когда-нибудь врал?

Да! Я смеюсь сквозь слезы. Утыкаюсь мокрым носом в его плечо.

Все врут… Друг другу и сами себе, что страшней.

— Александра Ивановна… Борис Степанович.

— Да, доктор? Что там у нас?

Не знаю, смогла бы я встать, если бы не поддержка Бориса. Смогла бы дойти до кабинета, чтобы рухнуть рядом с перепуганной Котькой на стул, как подкошенная.

— Сразу обозначу — паниковать нет причин.

— Но и поводов для радости меньше, чем мы надеялись.

— И что это означает? Можно прямо?

— Опухоль уменьшилась, но не намного. Думаю, мы бы имели лучший результат, если бы придерживались изначальной схемы.

Доктор еще что-то говорит. Максимально просто, подробно. Поварившись в этой теме, я знаю, что хорошие специалисты проходят специальные тренинги по тому, как нужно доносить информацию больным и их близким. И в том, что я все равно ни черта не понимаю, виноваты вовсе не витиеватые изобилующие медицинской терминологией речи врача.

А мое… лишь мое отупение. Онемение. Которое наступает тогда, когда, если не обезболить — просто умрешь от болевого шока.

— …сейчас я предлагаю сделать перерыв, чтобы Катя восстановилась. И после провести еще один курс по изначальной схеме.

— Я не хочу! Не хочу, понятно?! Это так несправедливо!

Котька вскакивает из-за стола и с непонятно откуда взявшейся силой сметает с него какие-то бумажки, степлер, органайзер для канцелярии. Широко распахнув глаза, я смотрю, как на пол летят скрепки, кнопки, какая-то мелочь.

Я встаю, чтобы успокоить дочь. Чтоб обнять ее, напитав своей силой. Тяну руку, но она лишь отдаляется. Поворачивается и бежит прочь. А я, так и продолжая за ней тянуться, начинаю медленно оседать на пол.

От автора: друзья, скоро на книгу будет открыта подписка. Напишите, пожалуйста, получаете ли вы уведомления о пополнении текста? Если что — текст пополняется и будет пополняться каждый день, утром, без выходных.

— Сашка! — Победный дергает меня на себя, не давая упасть.

И это дерганье будто срывает с моих глаз заволокшую их пелену.

— Говорю — все нормально! — отрезаю я. — Иди за ней. Она тебя послушает.

— А что мне ей сказать?

Это невозможно. Это действительно невозможно — видеть его таким. Растерянным. Выбитым из привычного равновесия.

— Что все будет хорошо, Боря. Это просто небольшая корректировка в схеме лечения. Ничего больше.

— Да. Конечно. Что мы, как… — он меняется на глазах.