Все твои совершенства

Как может существовать нечто столь великолепное и могущественное, если его не создал некто еще более великолепный и могущественный?

Я смотрю на воду вместе с ним, и он спрашивает, во что верю я. Я пожимаю плечами.

– Религиозность не относится к сильным сторонам моей мамы, но я всегда верила, что есть нечто большее, чем мы. Просто не знаю точно, что это такое. Наверное, никто не знает наверняка.

– Вот почему это и называется верой, – говорит он.

– Как же человек, подкованный в математике и естественных науках, примиряет знания с верой?

Когда я задаю этот вопрос, Грэм улыбается, словно ему до смерти хотелось обсудить именно это.

Что мне в нем и нравится. Иногда в нем проглядывает прелестный внутренний ботаник, отчего он нравится мне еще больше.

– Ты знаешь, сколько лет Земле, Квинн?

– Нет, но держу пари, что сейчас узнаю.

– Четыре с половиной миллиарда лет, – говорит он. В его голосе звучит благоговение, словно это его любимая тема для разговора. – А знаешь, когда появился наш конкретный вид?

– Всего двести тысяч лет назад, – говорит он.

 – Мы существуем только двести тысяч лет из четырех с половиной миллиардов лет. Это невероятно. – Он хватает мою руку, кладет ладонью себе на бедро и начинает медленно водить пальцем по тыльной стороне моей ладони. – Если бы твоя рука представляла возраст Земли и каждого вида, который когда-либо на ней жил, весь род человеческий даже не был бы виден невооруженным глазом. Вот такая мы мелочь. – Он проводит пальцами по центру моей руки и указывает на маленькую веснушку.  – Все вместе взятые люди с начала времен и до сих пор со всеми их вместе взятыми проблемами и заботами оказались бы меньше вот этой веснушки. – Он похлопывает меня по руке. – Весь твой жизненный опыт уместился бы здесь, в этой крошечной веснушке. И мой. И Бейонсе.

У меня перехватывает дыхание.

Грэм говорил мне столько приятного. Но это не просто приятная вещь. Это чистая поэзия. Он не выпендривался, пытаясь блеснуть интеллектом, я и так знаю, что он ужасно умный. Это было священнодействие.

Он придал моему существованию смысл. Он изобразил меня невероятно значительной, решающе важной для него, а ведь я никогда раньше не чувствовала себя значительной, жизненно важной или решающей для другого человека. «Я обожаю тебя, Грэм Уэллс». Это все, что я могу сказать, потому что с тем, что сказал он, состязаться не могу. Даже не пытаюсь.

– Ты достаточно сильно любишь меня, чтобы выйти за меня замуж?

Я сбрасываю его руку и сажусь прямо, все еще глядя на него.