Только маленькая, рисует грачей на березе. А рядом – ее учитель, Григорий Матвеевич. Ольга, улыбаясь, заспешила к нему.
– Григорий Матвеевич, как же хорошо, что я вас нашла!
Учитель обернулся, и Ольга вскрикнула в ужасе: никакой это был не Григорий Матвеевич! Пальто – его, шляпа – серая, с помятыми полями – тоже, но между воротом пальто и полями шляпы зиял провал, там ничего не было, кроме сгустка темноты. Ольга выскочила – прочь от этого наваждения, прочь от человека без лица! Бегом по коридору, дальше, дальше, а вот и выход! Вниз по ступенькам, за угол – и вот она дома, слава богу! В своей квартирке, в гостиной.
Только как-то странно выглядит ее квартира. Пыльная, с засохшими цветами в вазах, и патефон на серванте. Сроду у них никакого патефона не было, зачем Стас его купил?
Крутится, заедая и шепелявя, пластинка, кто-то дребезжащим голосом поет о любви и осенних астрах. Ольга зовет: «Стас!»
Открывается дверь спальни, а на пороге – не Стас, Митяй.
– Потанцуем, Оля?
Ольга пятится, машет руками:
– Где Стас? Что ты с ним сделал?
Почему-то она знает: что-то Митяй со Стасом сделал плохое.
– Брось, ничего я с ним не сделал, – Митяй растягивает бледные губы в нехорошей ухмылочке. – Просто он сейчас занят.
Митяй открывает дверь спальни, и Ольга видит, как Стас танцует с тюремной надзирательницей. Губы у нее ярко намазаны красным – то ли помада, то ли кровь.
Ольга захлопывает дверь, снова бежит по коридору. Из-за стальной двери – детский плач: «Мама! Мама!» Это Машка! Что они с ней делают?
– Машка! Я иду!
Ольга дергает дверь, но та заперта.
Машкин голос срывается на визг, Ольга бьется в дверь, лампы мигают под потолком. Ольга кричит, кричит…
Она с криком села на койке. Ее трясло, на губах – солоно от слез.
– Че разоралась, спать не даешь! – донеслось из дальнего угла. Тут же зашикали из угла напротив:
– Рот, бля, закрой, сука, а то я тя щаз сама закрою!
– Кто там гавкает? Я тя так закрою…
Ольга посидела, тяжело дыша. Потом снова легла, натянула на плечи одеяло. Ото рта шел легонький пар.
В камере – дай бог около нуля.
В дальнем углу завозились, зло матернулась Люда-Самоход, здоровенная бабища, получившая три года за торговлю паленой водкой.
– Эй, психованная!
Это Изольда, соседка с нижней койки. Изольду в зоне уважают. Она здесь уже по третьему разу. Рассказывают, что на второй ходке Изольда кому-то распорола заточкой горло.
Ольга накрылась с головой одеялом, подышала на руки. Без толку. Все равно холод до костей пробирает.
