Нагуляемся тогда!
– Госспади, да какая из тебя мамка, срань ты подзаборная, – протянула Изольда. – Чалиться тебе от звонка до звонка. Амнистия! От обхохочесся!
– Че несешь, чувырла?! – Зойка приподнялась на локте.
– Я чувырла?!
– Ты чувырла!
Изольда спустила ноги с койки. Еще чуть-чуть – и они бы всерьез сцепились. Но тут грохнула о стену дверь камеры, и надзирательница гаркнула:
– По-одъем! Становись!
Ольга обреченно стянула одеяло, спрыгнула на ледяной пол… Если бы у нее не было впереди Греции, моря, песка, она бы умерла здесь, наверное…"
"Странно все-таки устроен человек.
Ольга постепенно привыкла и к холоду, и к вони, и к духоте. Она хлебала жуткие казенные щи, спала на тощем матраце, через который спиной чувствовала все ухабы и рытвины ржавой панцирной сетки – и ничего. По-настоящему, всерьез, она мучилась от того, что ей не хватало красок, не хватало яркого, цветного, которого так много было в ее прежней, до тюрьмы, жизни. Дома у нее были ярко-голубые шторы, пестрые, разноцветные чашки, красные маки на покрывале, зеленый фикус в кадке, солнечно-желтый сыр на бутербродах, синие ленты у Машки в волосах… А тут все серое.
Если существует ад, думала иногда Ольга, то он совсем не похож на девять кругов, описанных Данте. И на огненную геенну не похож… Ад, если он существует, похож вот на эту их жизнь в зоне. Серое небо, серые стены, серые ватники, серые лица, щи в миске, пол под ногами, простыня на шконке – все серое, беспросветное… И это серое высасывает душу, выпивает кровь, она и сама тут стала серой, почти бесплотной, куском зимнего неба…
Серая строчка по серому сукну, стрекот швейных машинок… Серые сгорбленные спины зэчек над машинками… Ольга отложила в сторону готовый шинельный рукав – в цеху шили военную форму, – взяла со стола новую стопку заготовок, прижала лапку.
Машинка снова застрекотала. Работа в швейном цеху монотонная, но несложная. Не надо особо задумываться, не надо сосредотачиваться. Руки строчат, а ты можешь вспоминать дом или мечтать… Ольга привычно принялась думать про Грецию.
Про синее море, зеленые оливковые рощи, желтое солнце… Но мечты и воспоминания от постоянного употребления тоже как будто бы слиняли, потеряли сочность красок, посерели. Будто бы тюремная серость была заразной, словно это плесень и споры этой плесени проникли в Ольгины воспоминания и мечты… Не получалось у нее представить синее море, желтое солнце. Все выходило какое-то грязное, будто на акварельный рисунок плеснули из ведра грязной водой.
