Ну уж ладно, чего там… Не зверь же он…
…Машина Стаса давно скрылась за поворотом, а Ольга так и сидела на земле, уткнув голову в колени. Не было у нее сил подняться, не было сил кричать, она только раскачивалась из стороны в сторону и тихонько поскуливала. Где-то по самому краю сознания вспыхивала пунктиром единственная удивленная мысль: неужели я еще жива?
Чьи-то руки подхватили ее под мышки, дернули вверх. На одно безумное мгновение Ольге почудилось, что это Стас вернулся, что наваждение прошло.
– Вот так, голубушка, вот так… дышите.
Оленька, дышите…
Нет, не Стас. Григорий Матвеевич. Откуда он тут? Зачем?
– Я, Оленька, торопился, предупредить вас хотел, да не успел. Вот ведь несчастье-то…
Ноги ее не держали, были ватными. Голова моталась, как у тряпичной куклы.
Григорий Матвеевич прислонил Ольгу к капоту ржавого «Запорожца», на котором все еще стояла ее сумка.
– Воды нет… вам бы… воды… Присядьте… присядьте, голубушка.
Горло вдруг разжало, отпустило, и изнутри прорвалось все то, о чем она скулила, стоя коленями в дорожной грязи:
– Он сказал… два года!.
. Сказал, чтобы я не приходила… Маша ее мамой зовет… Так не бывает… Я же вместо него… под суд, в тюрьму, а он… Я не знаю, как мне жить… Я не хочу! Не хочу жить! Не могу! Не хочу!
Григорий Матвеевич ухватил ее неожиданно сильными руками за локти, держал крепко.
– Все пройдет. Все пройдет. Надо сейчас перетерпеть. Отпустит, скоро отпустит, легче станет.
Она снова вернулась. Как?! Как ей станет легче?! Как можно это пережить? Нельзя!
– Пренебречь! Одно вам остается, Оленька, – пренебречь.
Пренебречь! Кем пренебречь, господи? Ведь дети же! Дети!"
"– Как-нибудь, но только пренебречь!
– Он меня не любил! Он специально… нарочно все придумал… Он избавился от меня!..
Снова обмякла в руках у Григория Матвеевича. Он опустил ее на капот, руку на спину положил:
– Поплачьте. Поплачьте, это поможет… Поможет пренебречь… По-всякому жизнь поворачивается, Оленька, милая.
Какая жизнь, о чем он? Нет у нее больше никакой жизни, была – да вся вышла.
Был Стас, были дети, а теперь у детей мама – Зинка, а у Стаса лучший друг – Колька Васин, который ее в тюрьму засадил.
– Он обещал: отдыхать поедем. В Грецию. Я так хотела. Я только и думала что про Грецию эту. Шила и про Грецию думала. Там море, тепло… А теперь? Ничего не осталось!
Григорий Матвеевич встряхнул ее, голос сорвался на фальцет:
– Нет-с, уважаемая! Ничего у нее не осталось! У вас дети остались! Что они должны делать?!
– У них… другая мать есть.
