– Ты выпей, выпей! – уговаривала Надежда, пихая Ольге рюмку с вонючей жидкостью. – Фу, я-то уж хлопнула, гадость какая, валокордин этот! Как его люди пьют, хуже водки! Да выпей, говорю!
– Не хочу, не надо! – отнекивалась Ольга. – Зачем мне валокордин, я же не сердечница!
– Как зачем! А для успокоения нервов! Дай я тогда еще тяпну!"
"– Да ладно уж, я тоже тяпну! Спасибо тебе, Надь. Когда ты им рисунки-то послала?!
– Да как объявление в газете прочитала, так и послала. А что, думаю? У нас тут гениальный художник пропадает! Может, он второй… как его, господи! На батон похоже!.
.
– На что?
Ольга выпила валокордину, скривилась. Надежда сунула ей огурец:
– Ты закуси, закуси… Ну, на батон! Я передачу видела по телику. Похоже на батон, а зовут… зовут… Антуан, что ли?
– Ватто!
– Ну. Он самый! То есть ты он самый и есть! – Она накапала еще по рюмке валокордина. – Ну чего? Будем здоровы? За морской прибой, да?
– Солнечный ветер, – машинально поправила Ольга.
Впрочем, какая разница?!
* * *Билет на проходящий до Москвы купили купейный, дорогущий.
Ольга стала было отговариваться: мол, не может она себе позволить столько платить за сутки в поезде, но Надежда была непреклонна: ты, мол, у нас не кто-нибудь, а надежда отечественного изобразительного искусства, лауреат конкурса, и все такое прочее. Нечего толкаться в плацкарте со всякими непонятными гражданами. В конце концов Ольге ничего не осталось, кроме как согласиться. Ночь перед отъездом они не спали. Ольга складывала и перекладывала вещи, наглаживала парадное черное платье, оставшееся от прошлой, сытой и счастливой, дотюремной жизни.
Когда-то это платье – по колено, с разрезом на боку – очень нравилось Стасу. Ольга купила его к годовщине свадьбы, четыре года назад. Стас тогда повел ее в ресторан и под столом гладил по ноге, а потом они целовались в машине и перепугались, как школьники, когда их застукала соседка, вышедшая на двор выгулять свою облезлую злую болонку. Теперь было странно об этом вспоминать. Будто бы и не с ней все было – и ресторан, и поцелуи в машине, и все эти десять лет безмятежного счастья, которое, оказывается, делили с ней и Катя, и Маша, и Зинка…
Когда платье извлекли из недр шкафа, выяснилось, что оно пообтрепалось, слиняло и болтается на Ольге, как на вешалке.
Ко всему, на подоле обнаружилось застарелое жирное пятно. Но теперь, постиранное и отглаженное, платье выглядело вполне себе неплохо, не стыдно и в Москве показаться. Тем более ничего лучшего у Ольги все равно не было.
