Маруся боком прижималась к Грише и всё говорила, как ей было страшно и больно – пощупай вот тут! – и как она ничего не поняла, и как себя проклинала, что понесло её за этими сыроежками дурацкими, и как ужасно беспокоилась о Грише и о тёте Лиде.
– А папа? – вдруг спросила она с ужасом, отстранившись от него. – Папа не приехал?!
– Нет, нет.
– Вот счастье! У него сердце не очень, ему волноваться никак нельзя. Ты не знаешь, тётя ему не звонила?
Гриша обнял Марусю за голову, прижал лицом к своему плечу, и остаток дороги они ехали молча.
Тётя Лида, завидев Марусю, выбирающуюся из «газика», сначала села на крыльцо, но тут же вскочила, подбежала, стала её целовать, ругать, хвалить, ощупывать и снова целовать и ругать. Агриппина подбежала и тоже стала её целовать, и ещё какие-то люди, все они так рады были видеть Марусю живой и почти невредимой, всем нужно было её поцеловать, потрогать, погладить!.. Она сначала плакала, а потом стала смеяться.
– Ничего, отошла, – констатировал участковый Илья Семёнович, снял фуражку, дунул в неё и нацепил опять.
– Это какой же сволоте понадобилось такие шутки шутить?! Да и зачем?!
– Вот именно, – отозвался Гриша. – Зачем?.."
"Он понимал, что сейчас думать об этом не имеет смысла, он всё равно ничего не надумает – у него сильно болела голова, как будто он нанюхался гари от дальних лесных пожаров, – и то и дело темнело в глазах так, что время от времени приходилось за что-нибудь браться рукой, за столбик крыльца, за ствол яблони.
– Гриша, – вдруг сказала Лидия Витальевна громко, – да на тебе лица нет!.
. Пойди умойся вон водой холодной!
– Да чего умываться, ему бы водочки граммчиков двести!
– Сейчас, сейчас, Груня, вынеси бутыль, она в шкафчике или в холодильнике, что ли…
– Я найду, тётя Лида!
– Гришка, не переживай, – сказала Маруся. – Я нашлась.
– Девчонки, давайте в баню, она с обеда топлена! Где Агриппина?
– Вы её послали за водкой, тётя.
– Марусенька, пойдём, я тебя сама помою, маленькая! Груня! Груня! Где ты там застряла! Вчерашний день ищешь!.
.
– Я уже всё нашла, тётя Лида!..
– Не нужно меня мыть, я сама отлично помоюсь! – отбивалась Маруся.
– Да я теперь тебя ни на шажочек от себя не отпущу!
Почему-то никто не заходил в дом, все толпились во дворе, под светом того самого фонаря, который обещал разбить покойный Валерик, но разбил другой, на сарае.
Агриппина вынесла поднос, уставленный стаканами и тарелками, бутыль с водкой была у неё под мышкой.
