Он кивнул, и мы вышли в город мимо внезапного бронзового быка и кошмарной, забитой машинами развязки, направляясь в центр, где серый уступал место зеленому и золотому.
Тоби с его широко распахнутыми глазами был сам энтузиазм. Просто умилительно. Интересно, а что если бы мы на самом деле куда-то вместе поехали? Подальше, чем сто километров по М40. Все равно куда. Как бы здорово было просто иметь его рядом. И его тишину, и прикосновения, и жестокость, и радость.
Глупости. Сплошные глупости.
Мы с Робертом все собирались куда-нибудь съездить.
Все двенадцать лет собирались, но нам все не хватало времени, и жизнь мешала планам. А теперь я стою и мечтаю о том, чтобы сбежать черт знает куда (Прага, Венеция, Париж) с девятнадцатилетним парнем, которого знаю всего лишь несколько месяцев.
— Я здесь жил недолгое время, когда был студентом, — сказал я, как будто собственные мысли можно утопить в разговоре. — Окна моей спальни выходили прямо на пути.
— Комната с видом, ничего не скажешь.
— На самом деле, она мне очень нравилась.
Особенно ночью, когда видишь только движущиеся огни и тени людей. Золотые стены и зеленая трава — это, конечно, хорошо, но рядом с железной дорогой чувствуешь себя частью чего-то большего.
— Чего, индустриализации, что ли?
— Жизни, — улыбнулся я.
— Блин, какой же ты… — В голосе Тоби послышалась странная сердитая нотка.
— И что это значит?
— Значит, что я охренеть как люблю тебя.
— Спасибо.
Он хмыкнул.
— Ну, уже лучше, чем «ладно»… прогресс налицо.
— А что, по-твоему, я должен сказать?
— По традиции вроде как положено: «Я тоже тебя люблю, Тоби».
Вот его было бы неплохо.
— Ты же не можешь влюбить в себя человека, капая ему на мозги.
Он коротко и печально улыбнулся.
— Ага, я заметил.
Мы шли мимо практически идентичных пиццерий Джордж-стрит в не слишком уютной тишине. Пожалуй, хорошо, что мы в этот момент находились не в Праге, Венеции или Париже.
Наконец Тоби дернул меня за руку.
— Просто ты разрешил себя мацать всю дорогу в поезде, хотя по виду уже готов был концы отдать, а потом еще и сказал вот то про жизнь, как будто прямо с души срезал и только для меня.
И у меня на это сердце стало такое большое, тяжелое и типа мягкое, как губка, что думал, оно натурально взорвется, если не скажу, что люблю тебя. Разве ты никогда ничего похожего не чувствуешь, хоть чуть-чуть?
— Я… Не знаю. — Ответ труса. Да еще и лживый.
— Понятно.
Господи, это же его голос сломленного подростка.
— То есть да, что-то в этом роде. Немного.
