Мы могли бы… трахнуться, или поговорить, или прогуляться. Да что угодно.
«Черт, может, тебе еще в ножки ему бухнуться, Тоби?» Хотя я, наверное, уже на все согласен. «И что еще за «прогуляться», а? Какого хрена? Кто вообще такое предлагает?»
— Тоби. — Ох ты ж, ненавижу, когда он говорит так мягко. — Ничего этого мы сделать не можем.
Мне правда-правда очень не хочется выглядеть капризным, но знаю, что все равно бесполезно.
— Почему?
— Потому что, во-первых, мне тридцать семь.
— А что, тридцатисемилетние не трахаются, не разговаривают и гулять не ходят? Да-а, не жизнь, а отстой.
— Не с девятнадцатилетними.
— Слушай, вот были бы мы сейчас в Древней Греции, и ты бы меня уже давно отодрал во все дырки.
— Ну извини, мы уже давно не живем в мире социально-санкционированной педерастии.
Я чуть было не отвечаю: «И что тут, по-твоему, хорошего?» — но, мать вашу, это не смешно. Мне девятнадцать, и я уже не ребенок. Я знаю, чего хочу, и он знает, так почему вдруг нельзя?
— То есть, твой основной аргумент — это расплывчатая интерпретация социальных стигматов, да? Не потому что я тебе не нравлюсь или ты меня не хочешь?
— Так делать неправильно.
Он укрывается одеялом до самого подбородка, словно хочет под ним спрятаться. Выглядит мило, на самом деле, точнее, выглядело бы, если б он прятался не от меня и от целой кучи фактов. И тут я подмечаю, вот оно — легкое подрагивание пальцев. Ага!
— А то, что ночью делали, значит, правильно?
— Тогда было… совсем другое дело, — краснеет он.
Я, можно сказать, на грани раздражения. В смысле, хорошо, конечно, что он отказывается меня использовать и все такое, но елки, как же хочется, чтобы меня, наконец, использовали. Я нагибаюсь чуть ближе. Пру, как паровоз, и даже удержать себя не могу.
— То есть, тогда это был не секс? Не интимная близость?
Он просто смотрит на меня своими дождевыми глазами, весь дикий. И потерянный, прямо как я сам. И отрицательно качает головой, потому что не имеет привычки врать.
Я это о нем сразу понял.
— Так в чем же дело?
Сам, наверное, пытается сообразить, потому что он молчит целую вечность. Мне хочется разгладить морщинки у него на лице. Наконец, он отвечает:
— Лет через пять-десять, когда будешь ближе к моему возрасту, ты вспомнишь об этом и спросишь себя: «Господи, чем я вообще думал?»
— Сколько бы мне ни было, я буду вспоминать и думать: «О, да. Красавчик».
— Нет, не будешь.
