И готовлюсь. И как бы слишком поздно понимаю, что даже если он не всерьез, а просто отмахнется, чтобы я ушел, то по моему глупому сердцу это все равно жахнет кувалдой. А потом думаю, что, может, он и прав. Может, мне еще слишком девятнадцать для такого. Потому что тут вам не игрушки, тут большое и настоящее, и я, наверное, расшибусь вдребезги об эту настоящесть.
— Не могу понять, — шепчет он, — соблазняют меня или дубиной по голове и в пещеру.
— А вдруг тебе немного и того, и другого хочется?
От этого он опять краснеет, и я вижу, как румянец сползает, что ли, вниз по его оголенной шее.
Я смелею — только с Лори так бывает — забираюсь с ногами на кровать и сажусь верхом на него. С этим у меня практики маловато. В голове-то я себе, естественно, представляюсь таким грациозным ковбоем, который взлетает на него одним движением. А на самом деле скорее вскарабкиваюсь, а потом плюхаюсь сверху, но главное, результат-то достигнут, верно? И лучше б, конечно, без моих штанов и без одеяла, но я все равно могу чувствовать Лори под всеми этими тряпками.
И его член, который, кажется, очень даже соблазнился.
У него… не то чтобы перехватывает дыхание, но неконтролируемый выдох говорит мне, какое Лори совершает над собой усилие.
Весь этот контроль. И он разрешает мне развязать себя, как бант.
Боже мой. Не мужчина, а идеал. Настоящий, блин, идеал.
— Это ж, ну, классика, — говорю я ему.
Сидя верхом, я возвышаюсь над ним, так что ему приходится запрокинуть назад голову, чтобы посмотреть на меня.
И в глазах у него такой голодный штормовой блеск.
— Что?
— Риторический подход.
Он пытается рассмеяться, получается нервно.
— Не думаю, что люди, как правило, сдают свою добродетель перед лицом рационального аргумента.
— Да ладно, в семнадцатом веке только так и делали, не знал? Есть целая ветвь, ну, не любовной, а сношальной поэзии, что ли, которая вся про то, как убедить бабу тебе отдаться, потому что… и далее по списку, от «все однажды умрем, так почему бы и нет» до «нас укусила одна и та же блоха, так что нам теперь все равно крышка».
Он вроде как молчит, но тело подо мной звучит, и еще как. Громогласно. Улыбаюсь ему.
— Вот мое любимое:
Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.[6]
Разве не круче, чем: «Глаза, словно солнца, губы, словно вишни»?
Его ладони ложатся мне на щеки.
«Поцелуй, поцелуй же меня».
Проходит, прихрамывая, вечность.
