— Чего ты хочешь, Тоби?
Опасно задавать такой вопрос, когда мой ответ — всего. Но он, наверное, имеет в виду другое. Так что выбираю очевидное:
— Хочу, чтобы ты меня трахнул.
И он накрывает меня как штормовой вал, и это — охереть! — пугает, и — охереть! — полный восторг, и наконец-то — охереть! — происходит. Я лежу на спине, а он на мне — ух ты, сильный — срывает с меня одежду. Прямо натурально срывает. Сквозь колотье сердца и шум крови от нашего движения, и дыхания, и единения я-таки слышу, как что-то практически непоправимое случается с одним из швов.
Лори проводит ладонью мне вверх по груди — скорее, чтобы защитить, чем возбудить — и я на секунду не могу понять, чего ему там надо, но потом он стягивает через голову мою футболку, и до меня доходит, что это он проследил, чтобы ткань не зацепилась за пирсинг в соске.
Я сжимаю его плечи и смотрю в лицо — раскрасневшееся и дикое. И, вашу ж мать, чувствую что-то… не знаю… но для меня так охрененно ценно, что он, даже когда настолько распаленный, помнит о такой мелочи.
И я хватаюсь за эту мысль, как за спасательный круг, потому что… Мать моя женщина. Он будто с цепи сорвался. И я как бы прижат его телом и совершенно офигевший от такого натиска, но все равно знаю — уверен как ни в чем другом — что он никогда не причинит мне боль, хоть самую маленькую, милипизерную, абсолютно нечаянную — никакую. Да и, по правде говоря, он мне нравится, и я его хочу, слишком сильно хочу, чтобы бояться. Даже когда он у меня между ног и прижимает таким грубым и совершенно… недвусмысленным способом.
Ни капли сомнений, как будто все его тело говорит: «Сейчас как трахну, как трахну».
Отчего я просто с ума схожу.
Потому что это тоже из-за меня.
Я его довел до такого.
Я. Слишком худосочный, слишком странный, слишком настырный ноль без палочки. И вот это правда мое. Мое и больше ничье.
Он отбрасывает снятую футболку… куда-то, а потом его рот вроде как раскрывается над моим соском, и, о господи, жар, горячий мокрый жар.
А потом его язык, фигак, дотрагивается до наконечника стрелы, легонько потягивая кожу, и это, блин, как электричество. Это яркое, не-боль-не-наслаждение, чувство, которое расходится по телу как фейерверк «Огненное колесо». Позвоночник беспомощно выгибается вверх, превращая меня в гребаные ворота для крикета, и я издаю звук, который человек никак не должен издавать только из-за того, что ему полизали сосок.
Вот тут-то я и понимаю, насколько это не мой уровень.
