Вторая «Зимняя Война»

Он сложил на груди руки, показывая, что его не сломить; он даже не подозревал, насколько смехотворно выглядел в этот момент: бледный и всклокоченный, в мятом, костюме, с неестественной гримасой на лице – упрямый президент был просто жалок. Находящиеся в комнате взирали на него с ледяной усмешкой и презрением; но ему хотелось думать, что он внушает им хоть какое-то почтение своей стойкостью и отвагой бросать в лицо обвинения.

– Лаврентий, – нарушив наконец тишину, произнес Сталин, неторопливо набивая табаком трубку, – ты сказал мне, что этот человек готов сотрудничать, а он начинает упрямиться и наглеть, несмотря на то, что находится у нас в плену.

Мне это не нравится. – Сталин говорил ровным и размеренным тоном, но было в его голосе что-то неуловимо зловещее. – Даю тебе ровно сутки на то, чтобы ты объяснил ему, как он не прав. И еще… – Он с ног до головы смерил взглядом финского президента – причем так, словно перед ним был неодушевленный предмет. – Поскольку ему не жалко тех финских солдат, которые должны зазря погибнуть из-за его упрямства, то я разрешаю тебе в качестве наглядных пособий при объяснениях использовать его родных. Сына там, дочь или жену. Быть может, тогда он поймет, что у каждого финского солдата, от которых он тут так легко отмахнулся, есть семья, родители, братья, сестры, жены и дети. И вообще, есть мнение, что только тот, кто никогда не служил и не собирается служить в армии, с такой легкостью может относиться к вопросам жизни и смерти.

Президент Рюти неверящими глазами посмотрел сначала на донельзя серьезного Сталина и поблескивающего стеклышками пенсне Берию, потом перевел взгляд на улыбающегося Сергея Иванова. Затем он облизал пересохшие губы и стал мелко трясти головой. Он мгновенно ссутулился, сдулся и будто бы на десять лет постарел. Руки он теперь держал перед собой на уровне груди и нервно перебирал пальцами.

– И вы… вы, цивилизованные люди… – глухо пробормотал он каким-то не своим голосом, – готовы одобрить то, чтобы палачи пытали моих детей только за то, что я не хочу подписывать капитуляцию перед большевиками?! Это же бесчестно! – Последняя его фраза прозвучала визгливым фальцетом, в полной мере выражающим овладевшее президентом чувство ужаса и отчаяния.

– Ну как вам сказать… – с некоторым омерзением ответил Иванов, постукивая пальцами по столу. – Вы же готовы ради своего упрямства убивать чужих детей – неважно, русских или финских.