Вторая «Зимняя Война»

В первую очередь и в том и в другом нуждались раненые, а если учесть, что железнодорожные узлы были разбомблены на совесть и требовали для своего восстановления никак не меньше десяти дней, это могло стать проблемой.

Взяв машину, белый флаг и водителя, главнокомандующий разбитой финской армии отправился в путь. У линии фронта, там где от шоссе Лаппеэнранта – Иматра отходила дорога на Виипури, Маннергейм застал весьма примечательную картину. Словно и не было никакой войны, финские солдаты вылезли из окопов и, сев в кружки, грелись у костров.

Неподалеку в землю были воткнуты два флага – белый и красный, как символы капитуляции и в то же время перехода на сторону противника. Маннергейм подумал, что, возможно, тут совсем недавно было братание. Вид у финских солдат был расхлябанный и ко всему безразличный, на генеральскую машину они не обратили ни малейшего внимания. Впрочем, нет – от одной группки отделились двое: совсем молоденький фенрик (младший лейтенант) и пожилой солдат с красной повязкой на рукаве.

«Вот и комиссары появились… – с иронией подумал Маннергейм. – Знакомая, однако, картина…»

Примерно в полукилометре от окопов финского рубежа обороны располагались позиция большевистской пехоты. Там тоже праздновали мир, но только куда более упорядоченно. Праздношатающихся солдат на позиции видно не было, только один командир во весь рост стоял на бруствере окопа и в бинокль обозревал финскую сторону фронта.

Тем временем фенрик со своим спутником подошли к машине Маннергема – и тот понял, что офицер смертельно устал и держится только усилием воли.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал фенрик, – дальше ехать нельзя, там большевики. Они сказали, чтобы мы сдавались только им организованно и по приказу, а не шастали в плен поодиночке…

– Не беспокойтесь, молодой человек, – с горечью в голосе ответил Маннергейм, – я как раз и еду к командующему большевиков, чтобы вам не пришлось бегать в плен по одному. В армии все производится организованно, даже капитуляция…

В ответ офицер отступил на шаг назад и козырнул в знак того, что путь свободен, а комиссар проводил Маннергейма длинным тяжелым взглядом.

Маннергейм подумал, что, должно быть, тот хорошо помнит восемнадцатый год, а может, и сам тогда состоял в отрядах Красной Гвардии. Впрочем, это были такие мелочи, о которых не стоило задумываться. Солдат остался далеко позади, и о его существовании следовало просто забыть, и все.