Во втором отделении, пошире, в обтянутой черным бархатом коробочке лежало золотое колье из пятнадцати пятилепестковых цветочков с бриллиантами в цветоложе, четырнадцати небольших, около полукарата, и в центре на подвеске еще одного, красноватого и больше раза в три, который стоил дороже, чем всё остальное. О чём я и сказал Татьяне Риарио де Маркес, вручая ей украшение.
— Только вот лучше не носить его. Говорят, дон Инда очень мстителен, — предупредил я.
— Его дни сочтены. Как только мы выиграем, его расстреляют, — злорадно произнесла она.
— Не знаю, не знаю. Такие подонки очень живучи, — высказал я сомнение.
— Тогда скажу, что приобрела его у какого-то подозрительного типа по дешевке. Пусть выкупит по настоящей цене, — сразу придумала оправдание подельница.
В третьем отсеке лежали деньги: две тысячи двести английских фунтов стерлингов, тысяча шестьсот сорок американских долларов и пять тысяч триста французских франков. Я сразу отобрал купюры верхнего номинала.
— Номера могут быть переписаны. Попробуешь разменять, арестуют, — объяснил я.
— Мне обменяют без проблем, — уверенно заявила Таня.
— Значит, будут в твоей доле, — решил я,
В следующем отделении лежали папки с компроматом на политиков, как республиканских, так и франкистских. На верхней обложке красивым почерком были написаны имена, а внутри лежали разные документы, квитанции, фотографии. Всегда считал, что порядочный человек в политику не полезет. Заглянув в папки, убедился, что не ошибался.
— Тоже большие деньги, если распорядиться с умом, — сказал я подельнице.
— Но могут и пристрелить, чтобы не платить.
— Я знаю человека, который заберёт их оптом и заплатит щедро, только это не быстро получится. Переведу твою долю на счёт, который укажешь, — предложила она.
— Оставь всё себе, — отказался я.
В пятом отделении хранилась большая картонная коробка, в которой лежали перевязанные черной лентой письма от девушки, наверное, той самой, что была изображена в цвете на фарфоровом овале, лежавшем там же. На мой вкус, так себе, но у тюленей свои идеалы.
Я закрыл коробку и вернул на место, хотя Таня порывалась почитать их.
— Надо же! Ни за что бы ни подумала, что дон Инда такой сентиментальный! — удивилась она.
Я сложил папки с компроматом и деньги в саквояж, протер сейф и сиденье стула, стерев с него натекший стеарин и вернув на место, а также все рукоятки дверей на нашем пути, включая входную. В подъезде было тихо. Мы, стараясь шуметь поменьше, спустились на первый этаж. Я выглянул во двор.
