Выбирай

Какая дура, – шепчу снова и снова, не сводя глаз с любимого лица, всегда такого уверенного в себе и сильного мужчины, что, казалось, горы мог свернуть ради меня. Он был готов на все ради меня, а я… – Дура.

Сколько раз за эту неделю я повторяла себе это. Я виновата. Это все полностью моя вина. Он любил, бился за меня. За нас. А я отталкивала его раз за разом. Идиотка. И что теперь? Что дальше?

Это я загубила его жизнь. Стала его болезнью и довела до грани… и в аварии, может, не прямо, но косвенно виновата я.

Если бы не Стельмах, который практически один организовал и перелет, и место в лучшей клиники Германии… я даже представить боюсь, где бы я сидела сейчас и лила слезы. Слезы, в которых не осталось бы и смысла.

Тогда счет шел на часы, на минуты. Если бы не Артем и его упертость, я потеряла бы своего Гая гораздо раньше.

Голова тяжелая, а по вискам бьют барабаны. Меня лихорадит и знобит так, что еле удается держать себя на ногах.

Он такой родной. Лежит в этой чертовой светлой, стерильной палате под звуки десятков приборов и не двигается.

Ну, хоть одно движение, хоть что-то. Я, как маньяк, как сумасшедшая, готова ловить каждый его вздох, каждое трепетание ресниц, только бы увидеть, как Макс цепляется за жизнь. Как борется. Но этого нет…

Губы дрожат, и по щекам беспрерывно катятся ручьи горьких слез.

Улыбчивый. Сильный. Любимый.

Семь дней. Врачи дали всего семь дней.

Вечером его отключат от приборов, что поддерживали жизнь в этом всегда цветущем и пышущим жизнью теле.

И… я больше никогда не увижу эту улыбку. Не услышу родное – детка. Не утону в его темно-синих от желания глазах. Не пропаду в его теплых объятиях. Это страшно и больно.

– Макс… – тяну ладошку и сжимаю его большую и сильную ладонь, что уже вторую неделю лежит абсолютно без движения. Сжимаю, хватаясь пальчикам за его руку, как утопающий за соломинку. Кому молиться? Что делать? Как… прощаться?

– Кати, – едва слышно приоткрывается дверь, и в палату заходит сестра Гая, на которой лица нет.

Бледная, как полотно, совершенно не похожа на ту жизнерадостную Ташу, что мы видели летом. – Тебе нужно отдохнуть, малышка. – Кладет ладошки мне на плечи, но я машу головой и поджимаю губы, сглатывая рвущийся из груди стон.

– Не уйду! Не оставлю его одного. Я с ним… хочу… – страшные слова крутятся на кончике языка, а еще более страшные мысли в моей голове.

Если он умрет, и я умру. Умерла бы… но во мне растет жизнь, и я не могу так.