Выйти из боя

Поток машин возрос. Любимов рассказал, что большая часть отступающих уходит на юг. Весть о том, что шоссе перерезано западнее Бродно, уже распространилась.

— Как думаешь, Львов удержим? — прошептал Любимов.

— Еще несколько дней, — коротко ответила Катрин, вытягиваясь на спине.

— Не может быть, — пробормотал лейтенант.

— Не веришь, чего спрашиваешь? — проворчала Катрин.

В старой реальности Львов был оставлен 30 июня. Действия отдела «К» вряд ли могли надолго оттянуть этот срок. Насколько понимала Катрин, такая задача и не ставилась.

— А контрнаступление? Ведь должны же фашистов отбросить? — не унимался Любимов.

— Я тебе что — Жуков или Тимошенко? Генеральского чина не имею. Начальство прикажет — завтра Берлин штурмовать побежим. Нам о близких делах думать надо бы. О насущных…

— Чего думать? И так делаем все что нужно, — обиделся лейтенант. — Вот сейчас чай допью, пойду на КПП.

— Да я ни к этому. Там и без тебя справятся.

Канонада усилилась. Теперь ее слышно было и на западе, и на севере, и на северо-востоке.

— Слышу, — неохотно ответил Любимов. — Ребята бьются, а мы тут сидим. Да еще народ болтает — окружение, окружение.

— Как посмотреть. Мы на своей земле. Значит, это фрицы в «котел» влезли.

Лейтенант облизал ложку:

— Я тоже так думаю. Но народ разный. Некоторые словно из Африки сбежали. Дикие. О дисциплине и понятия не имеют.

— В Африке о дисциплине тоже знают.

Любимов подозрительно прищурился:

— А то, — Катрин показала почерневшие от въевшейся пыли запястья, — разве не заметно, что негритянка? Искупаться бы, товарищ лейтенант…

Торопливо подошел чернявый политрук. Неодобрительно посмотрел на разлегшуюся девушку, но замечание делать не стал.

— На шоссе каких-то подозрительных задержали. Пойдем, Женя, посмотрим.

Любимов тут же подскочил, деловито одернул портупею.

— Ты бы винтовку себе нашел… Женя… — сказала вслед Катрин.

Зря сказала. Политрук с удивлением обернулся. Любимов только нервно поправил фуражку.

Катрин лежала, закрыв глаза пилоткой. Мимо кто-то прошел, но смотреть и вообще ворочаться не было ни сил, ни желания. Солнце пригревало. Над головой шуршали сосновые ветки. Отдаленный гул орудий стал привычным. Только фон. Думать о том, как это выглядит вблизи, категорически не хотелось. Катрин устала. Сильно устала. Ныла спина. Ныло все, что способно ныть.