И, ей-богу, сам испугался, когда девица дернулась и отскочила в сторону от его прикосновения как ошпаренная и посмотрела на Прохора совершенно диким, перепуганным до ужаса взглядом покрасневших и опухших от слез глаз. А потом и вовсе ошарашила, обложив и послав подальше. Правда, все же обойдясь без мата, зато направление указала вполне конкретное.
Делать нечего, поскольку было совершенно очевидно, что никакой конструктивный диалог в данный момент с дамой невозможен, Прохор, проводив незнакомку взглядом, пожал недоуменно плечами и ретировался по тому маршруту, который та ему «предложила».
Он бы, в свою очередь, тоже от души послал истеричную девицу, после чего выкинул бы из головы происшествие да и забыл, как умел отделываться раз и навсегда от ненужной информации, если б только не тот ее жуткий вопль отчаяния, схожий с воем погибающего зверя, и ненелогичный, слишком очевидный и слишком сильный испуг.
Подумав пару секунд, Прохор достал смартфон, нашел в записной книжке нужный номер и позвонил.
– А скажи мне, Марина, – спросил он после того, как ему ответили, – это что за барышня у Василисы Макаровны образовалась?
Полине было плохо.
Просто ужасно хреново. После свирепой, какой-то смертельно-зверской истерики, которая с ней случилась, буквально затопив слезами, не давая дышать, и приступа жуткой паники и ужаса, который вызвал у Поли появившийся внезапно чужой, незнакомый мужик, ее будто выключили, словно выдернули провод из розетки, подключавшей ее до этого к жизненным силам и энергии.
Она чувствовала себя разбитой, обессиленной старухой – каждое движение давалось ей с трудом, вызывая сильнейшую ломоту в мышцах, в грудине, тяжело билась в голове пульсирующая боль, а горло, казалось, кровоточило, словно содранное наждаком, так что любой вздох давался с болью и трудом. И невозможно, совершенно невозможно было найти место и позу, в которой бы она могла устроиться, замереть и в которой ничего бы не ныло, не стонало и не болело.
И так и сяк крутилась, и все больно, тяжело, а ложась на спину, Полина начинала задыхаться.
Да, Ержин же вашу Попаданыч!"
"С трудом формируя мысль, произнося про себя все ругательства Ярослава Антоновича, которые могла упомнить в этот момент, Полина добралась до буфета в гостиной, достала из него бутылку знаменитой бабулиной настойки и взяла там же с полочки пятидесятиграммовую граненую рюмочку.
