Выстрел, который снес крышу

– Сами мы не местные, дом наш сгорел, жить негде, – озвучивая надпись на картонке, хрипел он. – Подайте, Христа ради, кто сколько может!

Прыщавая девушка с крашеными завитушками на голове спрятала глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом; не старая еще, но морщинистая женщина с темным от загара лицом осуждающе покачала головой; узколицый длинношеий паренек презрительно скривил губы, старушка в пуховом платке перекрестилась, что-то прошептала себе под нос. Но милостыню никто не подал, хотя – и не только конспирации ради – Павел готов был ее принять.

Но обиднее всего было то, что контролер продолжал следовать за ним. Он больше не требовал билет, но заставил выйти из вагона на ближайшей станции.

Впрочем, Торопов пересел на следующую электричку, что шла в сторону Москвы. Сон, как известно, заглушает голод, и он уснул. Тем более что Павлу нужно было набираться сил.

Из больницы он удрал на следующий день в плачевном для себя состоянии, прихватив костыли. Но у него не было иного выхода. Во-первых, его враги могли узнать, где он находится, а выписываться из больницы в связи со смертью Торопову вовсе не хотелось.

Во-вторых, встреча со следователем не входила в его планы. Киллера искать надо, ловить, а кому это нужно? Легче всего будет обвинить незаконно проживающего в чужом жилище Павла, а затем навесить на него покушение на жизнь Кости. Ведь документов у него нет, заступиться за него некому, а личность установить легко по дактилоскопической картотеке, по ней же определить судимость, что автоматически сделает его козлом отпущения.

Он уже второй день в пути, дело движется, электричка доставит его в Тверь, а там уже и до Москвы рукой подать.

До Твери Торопова никто не тронул. Там он, злой и голодный, пересел на электричку, следующую до Ленинградского вокзала в Москве, и скоро заклевал носом.

И снова его разбудил контролер. На этот раз это была женщина в форме, но вовсе не такая безликая, а очень даже колоритная. Вздыбленные волосы под пилоткой, большие навыкате глаза, красный, как тревожная кнопка, нос, карикатурно оскаленный рот.

Билет она потребовала суровым, но тихим голосом. Зато когда Павел повторил свой маневр, прикидываясь попрошайкой, взвыла громче и пронзительнее милицейской сирены, проклиная его на чем свет стоит. За Тороповым она не пошла, но своим воем произвела такой эффект, что пассажиры вдруг дружно принялись расстегивать свои кошельки, чтобы выручить попавшего в беду беднягу. Павел только успевал принимать монеты, десятирублевые купюры.