Я помню о прежнем долге. Я все отдам полностью, вы не пожалеете, — она смотрела многозначительно.
— Конечно, конечно, я и не сомневаюсь, Лина. — Ванин вновь наполнил ее рюмку, почувствовал, как женщина коленом тронула его колено, и медленно улыбнулся.
Ради таких минут Ванин и жил на свете. Ему нужны были женщины, не их любовь земная, в постели он себя чувствовал неуверенно, не женское преклонение и восхищение, которого он добиться не мог. Он любил женское унижение, он упивался им, вдыхал, пьянея, цедил сквозь зубы.
…Борису Ванину не везло еще до рождения. Мать его уже в двадцать лет завтракала с бутылкой. «Чекушка» — иначе в старом московском доме ее никто не звал — была алкоголичкой. Маленькая комната под лестницей походила на вокзал в годы войны. Люди приходили и уходили, оставляли вещи и возвращались за ними, спали, ели, пили. Отца Бориса никто не знал, не знала его и мать. Была война, и маленькое, до года молчавшее существо назвали Борькой. В пять лет он выглядел трехлетним, в двадцать — пятнадцатилетним.
Он не играл во дворе, сверстники его били, не катался в ЦПКиО на коньках, так как в доме пропивалось все и никогда не было ни копейки. В семь лет он знал о жизни все, и все только с одной стороны. Четырнадцать квадратных метров в полуподвале. Здесь говорили обо всем, никто ничего не стеснялся, это был даже не натурализм. За бутылку водки можно было получить друга и подругу, деньги являлись единственным мерилом человеческой ценности.
К семнадцати годам Борис по непонятным причинам имел аттестат за семь классов и — по вполне понятным причинам — такое здоровье, что на заводе работать не мог.
Он помогал матери, она числилась дворником. Однажды мать привела молоденькую девушку. Борис так и не узнал ее имени. Она приехала из деревни и дышала здоровьем и чистотой, которая Борису ни в физическом, ни в нравственном смысле знакома не была. Вечером, как обычно, пили. Борис лежал в углу и, притворяясь спящим, наблюдал за девушкой. Блестящие глаза, румянец, звонкий голос вызывали у Бориса злость, тоску и щемящую боль.
Впервые в жизни он был счастлив, но об этом не догадывался. Обычно он с нетерпением ждал, когда все напьются и одни уйдут, другие улягутся здесь же на полу, тогда он, Борис, заснет. Сегодня он хотел лежать до утра, лежать и смотреть на девушку. Она жеманно отталкивала протянутый стакан, сверкая зубами, смеялась, выпивая, не тряслась, не сплевывала, как остальные, а заливалась звонким смехом.
