XVII. Де Брас

Старик много чего рассказал, в том числе о кладбище, устроенном с целью устрашения, а так же о захоронках местных контрабандистов, оборудованных в недрах холма. С этого горбун и его семейство и кормилось все время. Но с разбойниками я разберусь позже.

Позади осталась Лулу — девушка, вынашивающая моего ребенка. Она была для меня еще более непонятна, чем чертов замок. Я не верил в ее ведьмовство — все это чушь и суеверия, но кое-что она, несомненно, умела.

Как с ней быть, я не знал. Жениться — не вариант. Купить ей скромный домик в одном из уютных городков и назначить пенсион — вот самое лучшее, что я мог для нее сделать. Но, признаться, я пока не хотел с ней расставаться.

Позади остались сокровища катаров — но теперь я знал, где они спрятаны и даже вытащил один из запечатанных, почерневших от времени ящиков, вскрыл его и осмотрел старинную церковную утварь тонкой работы, ларцы с драгоценными перстнями, браслетами, ожерельями и прочими украшениями, добытыми потом и кровью в дальних странах, задумчиво взвесил на руке горсть римских золотых монет… а после велел закрыть ящик и вновь тщательно замаскировать вход в пещеру, где все это хранилось… до лучших времен.

Позади остался старик с его щенятами. Я пока не решил окончательно, как с ними поступить, поэтому просто посадил его в одну из камер, велев кормить его и зверят, но бесед со стариком не вести.

Лулу обещала проследить за выполнением этого приказа.

Наконец, позади остался тяжело раненый Атос, который до сих пор находился на грани жизни и смерти. Когти зверя несли на себе смертельный яд, и если бы не вовремя полученное лекарство, Арман был бы уже мертв. Я не мог ничего более для него сделать, но ведьма сказала, что обо всем позаботится. Добытые ингредиенты для лечебного зелья ее весьма порадовали, и рыжая уверила меня, что надежда есть, но все будет зависеть от него самого.

Перед моим отъездом Атос ненадолго очнулся из забытья и позвал меня. Я тут же явился к его постели, с тревогой вглядываясь в благородные черты лица этого человека, сейчас заострившиеся, болезненные. Голос Атоса был слаб, и мне пришлось низко склониться к нему, чтобы расслышать то, что он говорит.