От нее попахивало дореволюционным русским языком:
""Чтобы избежать высоких штрафов и лишних расходов, просим Вас покорно принять к сведению следующие пункты:
а) Ждать лоцмана на рейде и, по принятию на борт, следовать его инструкциям.
б) У причала немедленно надеть «накрысники»."
"в) При заходе в порт просим покорно поднять все флаги, в том числе ""Q"", ""Н"" и уругвайский (если имеется).
г) Необходимо пользоваться услугами буксиров при входе и выходе.
д) Не выносить из порта пакеты или другие вещи без особого разрешения.
Лоцмана заказываются с утра на после обеда и с вечера на утро; срочный заказ стоит в 2 раза дороже.
Пиньон Саенс Видал, Агент, порт Монтевидео"".
Это было написано блеклыми фиолетовыми чернилами, от руки. Так и хотелось увидеть живое «ять».
Блажен, кто стоит у причала, а не болтается в море. Не сразу ощутишь, как это хорошо — стоять, и все тут. Не двигаться, черт побери. И прямо в окно каюты — кирпичные стены пакгаузов с прослойкой бетона по перекрытиям, с узкими бойницами вентиляционных дыр.
Некрасивые и пошлые пакгаузы, но они — просто прелесть, когда заслоняют и воду, и небо. В воротах пакгаузов вбиты номера. Мне пришлись ворота ""7"". Правее ворот лежит на цементном полу и спит, сунув под голову свернутый пиджак, работяга докер.
На судне какая-то тупая тишина — не работает главный двигатель и даже вспомогаши доведены до минимума. Голоса звучат неожиданно и громко, гулко, по-вокзальному:
— Доктора к капитану!
— Спустить «карантинный»!..
Вылезаю на свежий воздух, оглядываю пейзаж.
По носу стоит здоровенный пассажирский «Сабо-Сан-Винсен», порт приписки Севилья, Испания. По корме уругвайский буксирчик «18 июля». На противоположной стороне гавани англичанин «Дарвин».
Вдоль борта шатается много бездельничающих по случаю воскресенья любопытных уругвайцев. Приехала первая, смешанная из разных кровей, как коктейль, уругвайка. Смуглая, в короткой юбочке, стройная, в черных очках.
Свежую воду мы начали принимать из рожка на причале. Швартовщики выполняют и обязанности водолеев — разводят на грузовичке шланги, открывают рожки и засекают время.
И я, увидев водолеев, машинально поднял глаза на часы — четырнадцать часов. И дернулся, чтобы заметить отсчет лага и записать его. Условный рефлекс: в это время я обычно на вахте.
Сухопутные птицы чирикают! Вот что дошло вдруг до сознания. Это не тоскливый крик бродяг и драчунов — чаек. И уж никак не гробовое молчание крылатого льва — фрегата. Нашенский, родной земной чирик.
