Последний раз я такое чириканье слышал на Киле в тишине умиротворенного июньского вечера среди сирени и зеленых склонов канала...
Наш героический пес Пижон сидит на верхней площадке трапа и ноет. Он уже побывал на берегу и получил крепкую взбучку от уругвайских собак. Собаки-хулиганы принадлежат кладовщику соседнего пакгауза и не сводят с Пижона бдительных глаз, мерзавцы. Трагическое положение у Пижона. Приплыл из за тридевяти океанов и не может обнюхать столбики и углы, а они так близко! Когда матросы стаскивают Пижона на причал, он начинает дрожать всем телом.
И от страха перед неизведанным, перед чужими собаками, к которым его, конечно, тянет. И от возбуждения.
Уругвайские псы — кобель и сучка, — измочалив Пижона, вернулись к хозяину. Он притворно жучил их, ибо наши матросики подняли хай. Уругвайские псины суетились и подхалимничали перед хозяином, отлично зная, что он доволен, но делая вид, что виноваты, как и положено вассалам перед патроном.
Я спустился на причал, стащил за собой Пижона на веревке.
Он понял, что теперь защита есть, прыгал, как резиновый. Мы с ним прошлись от носа до кормы — просто так, размять ноги.
И вдруг на русском:
— Господин, вы плохо пострижены!
Оборачиваюсь. Старый человек в дешевом плаще. Бледное, одутловатое лицо, обтрепанные брюки, в руках маленький чемоданчик.
— А, собственно, вам какое дело до моей головы?
— Я знаю, вы не любите тратить валюту на пустяки, — говорит он хмуро. — Я за так вас постригу, без денег.
Покормите, может быть, ужином... Недавно поляк приходил, я у них за харчи работал...
Вот она, эмиграция. И жаль старика, но мы не грузовик — специального назначения судно: лишних пускать на борт не рекомендуется.
— Спасибо, папаша, — говорю я. — Мы работаем в море очень подолгу, по многу месяцев. И потому на судне есть свой специалист. Вот он, кстати говоря. Зайцев, видишь, у тебя здесь коллега нашелся...
Матрос Зайцев, который неделю назад обкорнал меня, как бог черепаху, прилаживает беседку, чтобы красить борт, и радостно-наивно брякает:
— Вот и хорошо! Мне-то самому надо когда-нибудь подстричься!
— Ладно, я тебя сам подстригу, — говорю я сурово и многозначительно.
Старик хмыкает, разглядывает мою непокрытую голову.
— Я мастер высокого класса, — говорит он. — Покормите обедом... или ужином...
Он настырен. Ему нечего терять.
Я даю ему пачку сигарет. Он еще битый час стоит у трапа.
