— Только работать мешаете, — пробормотал он.
— Черный чемодан — живо! — сказал я.
— Какой чемодан? — спросил он.
— Мой, — тихо сказала девушка.
Он фыркнул и вынес чемодан, поставил его и ушел на кухню. Девушка глянула на чемодан и начала бледнеть. Она глядела на открытый замок. Один замок был закрыт, а другой отскочил. Она взяла чемодан за ручку и приподняла его. Господи, какой страх, какое отчаяние отразились на ее лице.
— Там совсем пусто, — пролепетала она.
— Скажите, что там было?
— Туфли были, кофточка, юбка шелковая.
.. — перечисляла она, бросаясь возле чемодана на колени, открывая его,копошась в тряпках. — Поверьте! Господи! Какие мерзавцы! Какие мерзавцы! И сапожек нет!
— Здешние парни? — спросил я, тряся ее за плечо, потому что она уже ни на что, кроме своего чемодана, не обращала внимания. — Здешние?
— Никто другой не мог!
— А бригадир где?
— Не знаю! — Теперь она не врала.
— Тащи за мной чемодан, — сказал я и вошел в салон ресторана. Уходить отсюда было нельзя. Надо было следить за этой шпаной.
Но кто им мешал давно переправить вещи в другой вагон? И кто им мешал в крайнем случае выкинуть их в окно, если бы они серьезно опасались обыска? Но они знали, что девушка сама задержанная, ей не поверят и вряд ли будут тратить время на розыски ее шмуток. Они все это знали точно. И этим были еще омерзительнее.
Я попытался разбудить спящего на стульях мужчину. Это оказалось безнадежным делом.
Тогда я сказал парням, что сейчас в поезд сядет опергруппа. И что, если они хотят кончить дело в тишине, пускай вернут вещи.
— Вы ее больше слушайте! — сказал парень с перебитым носом. — Разве таким верить можно?
И он говорил правду. Никто, кроме, пожалуй, меня, ей ни в чем бы не поверил теперь. Теперь следовало не верить, а проверять, тщательно и длинно.
— Какие мерзавцы! Какие вы мерзавцы! — все повторяла она. Пожалуй, еще раньше они получили с нее что-то вроде натурной платы за укрытие.
Я взял ее чемодан и повел в служебное купе. Теперь она не совала руки в карманы и не виляла бедрами.
И в первом же тамбуре разрыдалась судорожно и безнадежно.
— Отец есть? — спросил я, чтобы отвлечь ее.
— Нет, — рыдала она. — Нет, нет, нет...
— Не реви, — пробовал утешить я. — Вещи найдутся обязательно. За этим я прослежу...
— В тюрьму бы лучше, чем это! — сказала она, кивнув на двери вагона, в котором помещалось служебное купе.
— Зачем ты ездила в Воркуту? — спросил я. Я знал, что только без свидетелей она может выдавить из себя хоть миллиграмм правды.
